– Оля, родная, я тебе работу нашёл, – сказал Паша с порога, даже ботинки не сняв. – Настоящую, с зарплатой, как ты и мечтала. Это наш шанс.
Вечерняя кухня встретила его привычной духотой: суп ещё тёплый на плите, в раковине – две тарелки, одна кастрюля, кружка с недопитым чаем. Оля стояла у окна, держась за подоконник, и смотрела вниз, куда-то на тёмный двор с редкими фонарями и запоздалыми подростками на лавочке.
– Какую ещё работу, Паш? – спросила она, не сразу поворачиваясь. Голос получился тихим, будто принадлежащим человеку, который заранее готовится к разочарованию. – Опять какая-то… подработка по объявлению?
– Не, это серьёзно, – Паша скинул куртку на спинку стула, подался вперёд, глаза у него блестели. – Вахта. Север. Кухня. Поварихой. Полтора месяца там – полтора дома. Зарплата, Оль, за одну вахту как наши три месяца вместе. Кредит за полгода закроем.
Слово «вахта» упало на стол, как тяжёлый, чужой предмет. Оля почувствовала, как внутри все чуть сжалось, будто кто-то утянул узлом.
– Вахта… – медленно повторила она. – Это где?
– Там, выше нас, – Паша махнул рукой куда-то в сторону северного неба, как будто там, за потолком, уже виднелись сопки. – Газовый промысел. Бытовка нормальная, столовая большая, людей много, смены чётко. Там знакомый моего бригадира повара ищет. Женщинам рад – аккуратнее, не пьющие. Я сегодня с ним созванивался.
Оля наконец повернулась. Пашина куртка висела криво, из кармана торчала смятая рекламная листовка какого-то магазина инструментов, по которой он, вероятно, уже неделю мечтал. Его лицо – уставшее, с лёгкой щетиной, с морщинками у глаз – светилось той же мальчишеской надеждой, что и десять лет назад, когда он обещал, что у них «всё будет».
– И что?.. – спросила она, чувствуя, как сердце начинает глухо стучать в висках. – Я поеду туда, а ты…
– А я тут, – перебил Паша, слишком быстро, как заученный текст. – Я с Мишкой, с мамой договоримся. Моя мать поможет, ты же знаешь. Ты знаешь, как она за внука…
– Знаю, – вздохнула Оля.
Она знала. Свекровь, Надежда Фёдоровна, любила внука искренне, но её любовь всегда шла вприкуску с замечаниями: «Ты его не так кормишь, не так одеваешь, не так воспитываешь». Оля давно научилась отсеивать эти слова, как шум соседнего телевизора, но мысль, что теперь эта женщина будет в её квартире хозяйничать почти без неё, была неприятной.
– Оль, – Паша подошёл ближе, положил ладони ей на плечи. Его руки пахли железом и машинным маслом, как всегда после смены. – Ну, правда, это шанс. Ты сама говорила: «Сколько можно сидеть дома, как…»
– Как… как кто? – она медленно подняла на него глаза. – Как балласт? Как прицеп?
Паша смутился, ослабил хватку, убрал руки.
– Я так не говорил…
– Но ты так думал, – тихо ответила она. – Ладно. Что за работа? Что надо делать?
Паша оживился, будто кто-то нажал кнопку «play».
– Столовая при вахтовом посёлке. Ты же курсы повара закончила, когда мы ещё только встречались. Помнишь? Тебя даже в техникуме хвалили. Там три смены, но женщин в основном на дневные, без ночей. Завтрак, обед, ужин. Меню по нормам, всё уже составлено. Говорят, условия нормальные. Зарплата белая, официальная. Первый рейс – послезавтра.
– Послезавтра? – Оля чуть не схватилась за стол, чтобы не пошатнуться.
– Ну, да, – Паша поспешно заговорил быстрее. – Они сейчас срочно набирают, сезон пошёл. Билеты за счёт компании, жильё тоже. Тебя встретят в аэропорту, довезут. Там всё организовано.
Оля посмотрела на часы на стене. Стрелки показали половину восьмого. Через полчаса надо было звать Мишку ужинать, через час – загонять в ванну, через два – тормошить, чтобы наконец оторвался от телефона и лёг спать. Её день уже много лет был расписан, как расписание электричек: подъём, завтрак, садик/школа, уборка, готовка, кружки, уроки, вечерний мультик, укладывание.
И вдруг – «послезавтра».
– А Миша? – спросила она после короткой паузы. – Ему восемь, Паш. Он привык, что я рядом.
– Я буду, – Паша сделал шаг назад, словно обороняясь. – Я на смены буду ходить, как и раньше, но… Ну, справимся. Мать сказала, что будет заходить. Оль, это не навсегда. Два месяца там, две недели дома. Ты за три вахты нам такой запас сделаешь, что мы…
– Купим дрель твоей мечты, – не выдержала, усмехнувшись, Оля.
– Да при чём тут дрель… – обиделся он. – Мы кредит закроем, машину подлатать, Мишке новый велосипед… Тебе куртку нормальную купим, а не эти… – он махнул рукой в сторону вешалки, где висела её старая, пятилетняя куртка, подшитая местами.
Оля молчала. В глубине души что-то ёкнуло при словах «два месяца там, две недели дома». Как будто кто-то приоткрыл дверь в другой мир: туда, где нет ежедневной рутины, где она – не просто «жена Паши» и «мама Миши», а «Ольга Сергеевна, повар».
– А если я не справлюсь? – тихо спросила она, неожиданно даже для самой себя. – Я уже… Я же десять лет дома.
– Ты справишься, – уверенно сказал Паша, будто речь шла не о ней, а о ком-то из его рабочих. – Ты у меня умная, шустрая. Там всё по инструкции. И потом… – он усмехнулся, – не хуже этих, что по телевизору в передачах про Север показывают. Там такие сидят, а ты… Ты ещё ого-го.
Оля отвела взгляд, чтобы он не увидел, как по лицу скользнуло что-то похожее на смущение и лёгкую, давно забытое чувство «меня похвалили».
Свекровь приехала уже на следующий день, как только услышала от сына новость.
– Оль, ну ты даёшь, – сказала она, с порога обняв внука и сжав губы, глядя на невестку. – На Север собралась. Вахта, мужиков кормить.
– Мам, – Паша замялся, но попытался улыбнуться. – Там зарплата нормальная. Мы…
– Я не против, – неожиданно спокойно сказала Надежда Фёдоровна. – Может, тебе и правда полезно куда-то вырваться. Только смотрите там, – она посмотрела на сына. – Эта ваша работа… Вахта… Там мужики одни…
– Мам, – устало сказал Паша. – Там режим, охрана, всё серьёзно.
– Да я не про это, – фыркнула она. – Я про то, что, если женщина заработает больше мужчины, у мужчины крышу снесёт. – Она повернулась к Оле. – Смотри, Олечка. Не переусердствуй. Деньги – это хорошо, но семья… – она многозначительно замолчала.
Оля молча кивнула. Она уже устала слушать намёки про «женщину, которая должна помнить своё место», но спорить не было ни сил, ни желания.
Сборы заняли весь день.
Оля достала из шкафа старый чемодан, который пах нафталином и редкими поездками: к сестре в соседний город, на море один раз – давным-давно, когда Миша был ещё совсем маленьким. В этот раз поездка казалась другой – не в гости и не отдых. Она складывала вещи аккуратно, как будто каждая футболка, каждая пара носков могла оказаться решающей.
– Мам, – Миша стоял в дверях комнаты, облокотившись на косяк, серьёзный, с чуть нахмуренными бровями. – А ты точно вернёшься?
Оля остановилась, держа в руках связку резинок для волос.
– Конечно, – она подошла, присела, чтобы быть с ним на одном уровне. – Конечно, вернусь. Это не навсегда. Я буду уезжать и приезжать. Как папа на смену ходит.
– Но папа вечером возвращается, – возразил Миша. – А ты на два месяца… Это как… как две зимы подряд.
– Не как две зимы, – улыбнулась она, гладя его по голове. – Это как… две четверти школы. Ты же справляешься?
– Я – да, – тихо сказал он. – А ты?
Его серьёзный детский вопрос почему-то больно кольнул сильнее, чем любые слова взрослых.
Аэропорт встретил её суетой, запахом кофе и чужим, непривычным шумом. Оля много лет не выезжала дальше соседнего города на маршрутке. А тут – самолёт, посадочный талон, металлоискатели. Она держала в руках билет так крепко, будто тот мог выскользнуть и всё отменить.
Паша шёл рядом, держал её за локоть, как больную.
– Всё нормально будет, – повторял он каждые пять минут. – Там тебя встретят. Я телефон этого… кадровика записал.
– Паша, – она остановилась у турникета, оглянулась. – Если вдруг… Если я пойму, что не могу…
– Ну… – он задумался, почесал затылок. – Тогда… Тогда вернёшься. Но давай всё-таки попробуем, а?
Он неловко обнял её, пахнущий тем же железом и сигаретами, лёгкая щетина царапнула щёку. Оля прижалась на секунду, вдохнула этот чуть грубоватый, но родной запах.
– Ладно, – сказала она. – Только ты Мишку…
– Знаю, – перебил он. – В школу, поесть, уроки. Не маленький уже. Справимся.
Она не была уверена, кому он пытался доказать это больше – ей или себе.
Самолёт, пересадка, ещё самолёт. Потом – небольшой облезлый автобус с надписью «вахтовый», пахнущий дизелем и мокрой резиной. За окном мелькали серые поля, редкие деревья, потом – снежная корка, хотя в городе уже стояла оттепель.
– Ольга? – у автобуса её встретил низкий, коренастый мужчина в синей куртке, с бейджиком «Производство питания». – Ярослав Сергеевич. Начальник столовой. Мы вас ждали.
– Здравствуйте, – Оля смущённо поправила рукав своей куртки, вдруг почувствовав, как она блёкло смотрится на фоне чужих ярких пуховиков. – Я… да, приехала.
– Молодец, что решились, – он коротко кивнул. – Ладно, поехали. Всё увидите – поймёте.
Вахтовый посёлок оказался набором длинных, белых модулей, стоящих рядами на мерзлой земле. Между ними – утоптанный снег, железные лестницы, металлические перила. Вокруг – пустота, только серо-белое небо, лёгкая дымка от генераторов, редкие фонари.
– Столовая – вон там, – Ярослав махнул рукой на самое большое здание, похожее на длинный вагон. – Женский блок – вот, второй этаж. Комната на двоих. Компенсация, график – потом. Пока обживайтесь.
Комната оказалась маленькой, но аккуратной: две кровати, два шкафчика, столик, телевизор, маленькое окно, за которым – только белые сугробы и серое небо. Оля поставила чемодан на пол, села на край кровати и вдруг почувствовала, что осталась одна. Настоящая, физическая дистанция – тысячи километров от дома – ощутимо навалилась.
Телефон в руке ожил.
– Доехала? – Пашин голос в динамике был искажённый, с лёгким треском.
– Доехала, – сказала она, глядя на белую пустоту за окном. – Тут… север.
– Ну, – он хмыкнул. – Ты ведь хотела «куда-нибудь далеко».
– Я… – она улыбнулась сама себе. – Когда-то.
– Подъём в пять сорок пять, – предупредила её соседка по комнате, невысокая, плотная женщина лет сорока пяти, с коротко стриженными волосами и быстрым взглядом. – Я – Зина. Третий год здесь. Ты – новенькая?
– Ольга, – представилась она. – Первый раз.
– Ничего, – Зина усмехнулась, вешая на крючок своё тёмно-синее халатное платье. – Все когда-то первый раз. Главное – не пугайся. Первые три дня будешь думать, что умерла. Потом привыкнешь. Как в браке.
Оля неожиданно рассмеялась, и напряжение чуть ослабло.
Первое утро началось действительно в пять сорок пять. Будильник зазвенел над ухом, Зина встала уже через секунду, натягивая штаны и халат на автомате.
– В шесть – уже на кухне надо быть, – буркнула она. – Мужики на завтрак в семь ломятся. Если опоздаем – сожрут с костями.
Кухня была огромной. Нержавейка везде – столы, котлы, полки. Пар, запахи каши, жареного мяса, свежего хлеба. Люди сновали туда-сюда, многие уже с усталыми лицами, хотя день только начинался.
– Новенькая? – худой парень с веснушками, лет двадцати пяти, поставил перед ней ящик с картошкой. – Очередная жертва Северу. Я – Лёха.
– Оля, – она машинально поправила платок. – Где… что делать?
– Ярослав! – крикнул Лёха. – Твоё пополнение пришло!
Ярослав появился откуда-то, уже в белом халате, с бумажной кипой в руках.
– Ольга, – он кивнул. – Ладно, не будем тебя сразу в мясорубку. Стань пока на салаты. Вот тебе наряд – овощи, нарезка, украшение. Справишься?
Оля взяла нож, почувствовала его тяжесть и одновременно знакомое ощущение – как тогда, на учебной практике в техникуме. Нарезать, выкладывать, украшать – привычное движение, почти забытое. Руки вспомнили быстрее, чем голова.
К девяти утра она была в поту, но странное удовлетворение шевелилось где-то под рёбрами. Когда в зал потянулись мужчины в одинаковых тёплых куртках, она стояла у раздачи, ловя их короткие «спасибо», «нормально», «от души». Кто-то, улыбнувшись, сказал:
– Девчонки, вы сегодня кашу не испортили. Чуть ли не праздник.
И это короткое, грубоватое «девчонки» почему-то согрело сильнее, чем многие комплименты, которые она когда-то слышала от Паши.
Вечером, когда смена закончилась и руки гудели от усталости, Оля вышла на крыльцо столовой. Белое небо плавно темнело, где-то вдали шумел ветер, шевеля редкими, обледеневшими проводами.
Она достала телефон. Сигнал здесь ловился рывками, но всё-таки.
– Алло, – Паша, кажется, только что вернулся с работы, в голосе слышалась усталость. – Ну как там?
– Нормально, – ответила она, глядя на пустынный, заснеженный двор. – Работы много. Большой котёл, Лёха, Зина…
– Ярослав? – уточнил Паша, ухмыляясь.
– Есть такой, – она улыбнулась краешком губ. – Строгий. Но… нормальный.
– Миша как? – спросила она после короткой паузы.
– Да… – Паша кашлянул. – Нормально. Уроки сделал, поел. Мать заходила. Сказала, что борщ у тебя… ну, «на любителя».
– А у неё – на «прощай, желудок», – не удержалась Оля, хмыкнув.
Они оба засмеялись. Смех прозвучал странно, хрупко, как если бы два человека на разной высоте пытались услышать друг друга.
– Оля, – вдруг серьёзно сказал Паша. – Ты там… не ломайся. Если тяжело – скажи.
– Паш, – она посмотрела вверх, туда, где небо было яснее, чем в городе. – Я… Я давно ничего для себя не делала. Дай мне хотя бы попробовать.
Он промолчал пару секунд.
– Ладно, – наконец сказал он. – Только… возвращайся. Ладно?
Дни потекли, как по конвейеру: подъём, кухня, завтрак, обед, ужин, уборка, заготовка на завтра. Оля быстро втянулась. Первые три дня, как предупреждала Зина, казались адом. Потом тело привыкло, движения стали автоматическими, голова – ясной.
– Ты молодец, – сказал как-то Ярослав, проверяя её нарезку и аккуратно выложенные салаты. – Чисто, быстро, без соплей. Редкость.
– Спасибо, – она смутилась, как школьница.
– Ещё научим тебя горячий цех, – добавил он. – Там денег больше.
Слово «научим» прозвучало странно приятно. Вспомнилось, как когда-то, в техникуме, преподаватель говорил: «Ольга, у вас вкус, не бросайте это». Она тогда только улыбнулась, а потом вышла замуж, забеременела, и всё её «вкус» свёлся к тому, чтобы не пересолить суп.
Тем временем дома дисциплина давалась Паше всё хуже.
Первые дни он держался – утром будил Мишу, собирал в школу, пытался вспомнить, какие штаны «на выход», а какие – «на физру». Свекровь приходила ближе к обеду, подметала, переставляла тарелки невестки в другие шкафчики, «как удобно», варила свои фирменные щи, от которых Миша морщился.
– Пап, а мама когда позвонит? – спрашивал он каждый вечер.
– Позвонила же уже, – раздражённо отвечал Паша, уставший после смены. – Вот вчера говорила.
– Но по видео… – тянул Миша. – Я хочу видеть её.
Паша включал видеосвязь, но связь часто обрывалась, картинка зависала. Оля где-то среди белой зимы, в халате, с усталыми глазами, но улыбается.
– Мишка, ты как?
– Нормально, – мальчик старательно держался, но голос иногда предательски дрожал. – Учительница сказала, что я примерный.
– Ты у меня всегда примерный, – отвечала она. – Слушай папу, ладно?
После звонка Паша долго сидел на кухне, глядя в одну точку. Ему было трудно признаться себе, что он недооценил, сколько труда было в ежедневной «домашней» жизни, которую Оля тащила молча. Теперь каждая мелочь – вовремя выстиранное бельё, приготовленный ужин, записка в дневник – становилась задачей, которую он то выполнял, то забывал.
– Муж звонит? – спросила как-то Зина, когда Оля вышла из комнаты с телефоном.
– Звонит, – Оля улыбнулась, хотя улыбка была чуть натянутой. – Говорит, что они… справляются.
– Справляются, – хмыкнула Зина. – До первой простуды. Вот увидишь.
Слова оказались пророческими.
Через три недели Миша заболел. Сначала – небольшой кашель, потом – температура. Паша заметил поздно – вечером, после смены.
– Пап, мне жарко, – мальчик лежал на диване, лоб горел. – И горло болит.
– Ты чего раньше не сказал?
– Я думал, пройдёт…
Паша метался по квартире, пытаясь найти градусник, лекарства, вспоминая, где Оля обычно хранила аптечку. Свекровь, приехав, только всплеснула руками.
– Я же говорила, – начала она, разогревая молоко и гремя кастрюлями. – Женщина уехала, дом на кого оставила. Ребёнок болеет…
– Мам, хватит, – устало сказал Паша, но её слова всё равно цепляли.
Вечером он, наконец, набрал Олю.
– Алло? – её голос был усталый, но внимательный. – Что-то случилось?
– Миша… – Паша сглотнул. – Температура. 38,7. Горло. Я не знаю, что…
– Успокойся, – твёрдо сказала она. – Жаропонижающее есть?
– Кажется…
– Не «кажется», Паша, а посмотри, – её голос стал немного жёстче. – В верхней полке шкафчика. Коробка белая, с голубой полоской. Детский сироп. Дашь по инструкции. Потом – чай тёплый. Если ночью температура не спадёт, утром вызывай врача.
Он делал всё, что она говорила, словно снова стал тем двадцатилетним парнем, который впервые остался с ребёнком один.
– Оля… – вдруг сказал он, когда Миша, приняв сироп, задремал. – Нам без тебя… тяжело.
– Мне тоже не легко, – тихо ответила она, глядя в окно, где снег медленно накрывал металлические блоки. – Но я… я должна это пройти. Понимаешь?
– Не знаю, – честно признался Паша. – Я привык, что ты дома. Прихожу – ты. Суп – ты. Всё – ты. А сейчас…
– А сейчас ты видишь, сколько я делала, – сказала она, без укора, но как факт. – Может, это и не плохо.
К середине вахты Оля почувствовала, что меняется. Усталость никуда не делась, но к ней добавилось странное ощущение наполненности. Она устала не просто от бесконечного мытья полов и вытирания пыли, а от работы, результат которой видела сразу – тарелки, которые улетают с раздачи, довольные лица.
– Марина… – оговорился как-то Лёха, перепутав имя.
– Я Оля, – улыбнулась она.
– Оля, прости, – он смутился. – Просто у нас до тебя Марина была. Тоже с материка. Тоже сначала боялась всего, а потом…
– Потом что? – заинтересовалась она.
– Потом не вернулась, – пожал он плечами. – Осталась здесь работать, в другой компании. Говорит, свобода.
Слово «свобода» прозвучало как-то чуждо и одновременно страшно притягательно.
продолжение следует