Людмила резала огурцы для оливье и считала. Не огурцы. Годы.
Двадцать восемь лет она накрывала этот стол к каждому празднику. Двадцать восемь лет доставала бабушкину скатерть из нижнего ящика комода, разглаживала утюгом складки, расправляла углы. Скатерть пахла лавандой и чем-то ещё, чему нет названия. Временем, наверное.
Сегодня был день рождения Виктора. Пятьдесят пять. Гости должны прийти к шести.
Людмила поставила салатницу на стол и вытерла руки о полотенце. Руки были красные от холодной воды, пальцы немного припухли. Она посмотрела на них и не узнала. Это были руки её матери. Широкие, натруженные, с короткими ногтями.
Виктор сидел в комнате. Телевизор бубнил что-то про футбол.
- Витя, ты хлеб купил?
Тишина.
- Витя.
- А? Какой хлеб?
- Который я просила утром. И вчера. И позавчера.
- Забыл.
Она стояла в дверном проёме и смотрела на его затылок. Затылок был спокойный. Совершенно спокойный. Как у человека, которому ничего не нужно.
Людмила вернулась на кухню. Достала хлеб из морозилки, нарезала. Хлеб крошился, потому что замороженный хлеб всегда крошится, но это лучше, чем ничего. Она привыкла, что лучше, чем ничего.
Гости ехали на праздник, а Людмила уже чувствовала усталость, которую никто не замечал
В половине шестого позвонила Тамара. Голос бодрый, праздничный.
- Людочка, мы с Геной едем! Я пирог испекла, вишнёвый. Гена несёт коньяк. Виктору понравится?
- Понравится, - сказала Людмила.
Положила трубку. Поправила вилку на столе. Вилка лежала криво, и это почему-то было невыносимо.
Без пятнадцати шесть пришли первые. Серёжа с Олей, соседи сверху. Олю Людмила знала двенадцать лет. Оля принесла цветы и сразу пошла обнимать Виктора.
- Витенька, с днём рождения! Какой ты молодец, как хорошо выглядишь!
Виктор встал с дивана, расправил плечи, улыбнулся. Людмила видела эту улыбку тысячу раз. Для гостей он всегда улыбался. Для неё последний раз улыбался, кажется, в две тысячи четырнадцатом. Или в пятнадцатом. Она уже не помнила точно.
Потом пришли Тамара с Геной. Потом Ирина Павловна, коллега Виктора. Потом его брат Костя с женой. Квартира наполнилась голосами, смехом, звоном посуды. Людмила носила тарелки, подливала, убирала, приносила.
Никто не сказал ей спасибо. Это было нормально. Так было всегда.
Один тост разрушил всё: в нём не было ни слова правды о её жизни
Все расселись. Виктор во главе стола, как всегда. Костя разлил коньяк. Тамара поставила пирог рядом с оливье.
Костя поднял бокал.
- За Виктора! За мужика, который всё может. Квартиру содержит, семью кормит, на работе уважают. За тебя, брат!
Все подняли бокалы. Людмила тоже подняла. Но не выпила. Держала бокал и смотрела на мужа.
Квартиру содержит. Квартира была её. Мамина. Людмила получила её по наследству в девяносто седьмом, когда мама умерла. Виктор переехал сюда через год после свадьбы.
Семью кормит. Людмила работала бухгалтером тридцать лет. Последние пять Виктор сидел без работы, брал подработки, но деньги уходили непонятно куда. Она не спрашивала. Боялась ответа.
На работе уважают. Какой работе? Он уволился в марте.
Она поставила бокал на стол. Коньяк не тронут.
"Святая женщина" - слова, после которых внутри у неё что-то треснуло
Ирина Павловна наклонилась к Тамаре и сказала негромко, но Людмила услышала:
- Как ему повезло с женой. Людмила золото. Всё сама, всё для него.
Тамара кивнула.
- Святая женщина.
Святая женщина. Людмила почувствовала, как что-то внутри треснуло. Не сломалось. Треснуло. Как трескается лёд на реке в марте. Сначала тихо, потом всё громче.
Она встала.
Никто не заметил.
Она прошла вдоль стола. Никто не повернул головы.
И тогда Виктор сказал Косте, негромко, но она стояла рядом:
- Да ладно тебе, она любит это. Ей нравится возиться. Что ей ещё делать?
Он говорил о ней. О двадцати восьми годах. О каждом празднике, каждом оливье, каждой отглаженной скатерти. Что ей ещё делать.
Она не устроила сцену - просто забрала со стола то, что было по-настоящему её
Людмила остановилась. Посмотрела на стол. На свои салаты, на нарезку, на пирог Тамары, на бокалы, которые она мыла утром до блеска. На скатерть. Бабушкину скатерть с вышитыми маками по краю.
Она взялась за край скатерти.
- Люда, ты чего? - спросила Оля.
Людмила потянула. Медленно. Бокалы качнулись. Тарелка с оливье поехала. Кто-то ахнул.
- Людмила! - Виктор привстал.
Она не дёрнула. Она аккуратно, как делала всё в своей жизни, сняла посуду с одного края, потом с другого. Переставила салатницу на подоконник. Тарелки на табуретку. Бокалы на кухонную стойку. Методично. Спокойно.
А потом сняла скатерть со стола. Сложила её вчетверо. Прижала к груди.
В комнате было тихо. Телевизор кто-то выключил.
- Ты что делаешь? - спросил Виктор. Голос растерянный. Не злой. Растерянный, как у ребёнка, у которого забрали игрушку.
- Ухожу, - сказала Людмила.
- Куда?
- Не знаю.
- Как это не знаешь? У нас гости! Что люди подумают?
Она посмотрела на него. Долго. Спокойно. Без слёз, без дрожи в голосе.
- Витя, за двадцать восемь лет ты ни разу не спросил, нравится ли мне возиться. Ни разу.
Он молчал. Костя молчал. Тамара молчала. Ирина Павловна отвела глаза.
На лестнице и во дворе ей впервые за много лет стало тихо внутри
Людмила надела пальто. В июне пальто было лишним, но оно висело на вешалке, и она его надела, потому что руки должны были что-то делать. Скатерть она положила в пакет.
Вышла на лестничную площадку. Дверь закрылась. За дверью молчали.
Она спустилась на первый этаж и села на лавочку у подъезда. Было тепло. Тополь шумел. Двор пах скошенной травой и бензином от старой "четвёрки" соседа.
Людмила достала скатерть из пакета. Развернула. Маки на краю были яркие, хотя скатерти было лет сорок. Бабушка вышивала их зимними вечерами, когда дедушка уже спал, а она сидела у лампы и не торопилась.
Бабушкина фраза, которую она поняла только спустя двадцать восемь лет
Бабушка тоже всё делала сама. Тоже молчала. Тоже считала, что так и надо. Но однажды сказала внучке, маленькой Люде, которая крутилась рядом: "Запомни, если тебя не замечают за столом, значит, это не твой стол".
Люда запомнила. Но понадобилось двадцать восемь лет, чтобы услышать.
Телефон зазвонил. Тамара.
Людмила не ответила.
Зазвонил снова. Оля.