Квадроцикл стоял на поляне, и Костик обошёл его три раза, прежде чем решился потрогать руль. Восемь лет, рост метр тридцать два, коленки в пластырях от велосипеда. А тут машина на четырёх толстых колёсах, которая рычит так, что в животе щекотно.
Отец присел рядом на корточки и постучал по сиденью.
– Залезай. Я буду за рулём, ты впереди.
– А если мы перевернёмся?
– Не перевернёмся.
– А если застрянем?
– Застрянем, значит, вытолкаем. Ты же сильный.
Костик посмотрел на свои руки. Потом на колёса квадроцикла. Каждое колесо было шире его ладони раза в четыре. Он кивнул и полез на сиденье, цепляясь за поручень обеими руками так, будто от этого зависела судьба планеты.
Отец достал два шлема. Себе чёрный, с царапиной на затылке. Костику ярко-оранжевый, с визором, который можно было опускать и поднимать. Костик опустил визор, поднял, снова опустил.
– Готов? – спросил отец.
Костик опустил визор в последний раз и поднял большой палец.
Двигатель кашлянул, потом заурчал, потом загудел так, что земля под ногами мелко задрожала. И они поехали.
Первые пять минут Костик молчал. Просто держался за поручень и смотрел, как лесная тропинка летит навстречу. Берёзы мелькали по сторонам белыми полосками, ветки хлестали по воздуху чуть выше шлема. Пахло хвоей, бензином и чем-то сладковатым, будто где-то рядом нагрелась на солнце смола.
А потом тропинка нырнула вниз, и впереди блеснула лужа. Не лужа даже. Маленькое грязевое озеро, коричневое, с пузырями по краям.
Отец притормозил.
– Объедем?
– Нет! – Костик крикнул так громко, что голос отразился от визора и вернулся ему же в уши. – Прямо!
Отец засмеялся. И дал газу.
Квадроцикл влетел в лужу с таким звуком, будто кто-то хлопнул ладонями по воде в ванне. Только ванна была размером с комнату. Грязь взметнулась фонтаном, обдала их с двух сторон, залепила Костику визор, забралась за воротник, плюхнулась на колени. Квадроцикл проскочил лужу и выскочил на сухое с победным рёвом.
Костик поднял визор и обернулся. Лицо у него было как у енота: чистый круг вокруг глаз, а всё остальное в коричневых брызгах.
– Ещё! – сказал он.
И отец развернулся.
Они проехали через ту лужу четыре раза. На третий Костик уже не держался за поручень, а раскинул руки в стороны и орал что-то невнятное, похожее на боевой клич из мультика про викингов. На четвёртый раз отец специально вильнул, и грязь прилетела ему самому прямо в лицо, потому что он ехал с поднятым визором.
Костик хохотал так, что подпрыгивал на сиденье.
– Папа! У тебя усы из грязи!
– Это не усы. Это боевая раскраска.
– Как у индейцев?
– Как у настоящих гонщиков.
После лужи была просека. Длинная, прямая, с колеёй от лесовозов. Здесь отец разогнался так, что ветер засвистел в вентиляционных щелях шлема. Костик прижался спиной к отцу и чувствовал, как вибрирует двигатель, как мелко стучит руль на кочках, как пахнет нагретым металлом и мокрой землёй.
Потом просека закончилась, и они выехали в поле.
Поле было огромным, жёлто-зелёным, с высокой травой по бокам накатанной тропы. Солнце стояло высоко и грело так, что грязь на куртках начала подсыхать и трескаться. Костик потрогал свой рукав. Корочка хрустнула под пальцами.
Отец остановился на середине поля, заглушил двигатель. Стало тихо. Так тихо, что слышно было, как где-то далеко поёт птица и как потрескивает, остывая, мотор.
– Слышишь? – сказал отец.
Костик снял шлем и прислушался.
– Тихо.
– Вот именно.
Они просидели так минуту. Может, две. Костик смотрел на поле, на далёкий лес, на облако, которое было похоже на вертолёт. Потом потянул отца за рукав.
– Пап.
– Что?
– Это лучший день.
Отец не ответил. Просто положил руку Костику на макушку, на влажные от пота волосы, и чуть сжал. И они оба знали, что слов тут не нужно.
Потом был обратный путь через лес. Ещё одна лужа, поменьше, но коварнее: под водой прятался корень, и квадроцикл подпрыгнул так, что Костик взвизгнул и вцепился в отца обеими руками. Были ещё горка с мягким песчаным спуском, поворот между ёлками, где ветка проехалась по шлему с таким звуком, будто кто-то провёл ногтем по школьной доске.
Когда они вернулись к машине, с Костика капало. Куртка была коричневой, хотя утром была синей. Ботинки хлюпали при каждом шаге. На штанах не осталось ни одного чистого пятна. Даже шлем, ярко-оранжевый, теперь был пятнисто-бурым, как шкура жирафа, только грязного жирафа.
Отец выглядел не лучше. Грязь засохла на лице, на шее, забилась в складки куртки. Он снял шлем и провёл рукой по волосам, и рука оставила на голове полосу, будто он покрасил себе причёску.
Они погрузили квадроцикл в прицеп, сели в машину и поехали. Костик болтал ногами, которые не доставали до пола, и рассказывал, как в следующий раз они обязательно найдут лужу побольше, настоящее болото, и проедут через него на полной скорости.
А потом замолчал.
Отец посмотрел в зеркало заднего вида. Костик сидел неподвижно и глядел на свои руки. Руки были в грязи. И рукава. И всё остальное.
– Пап, – сказал он тихо.
– Что?
– Мама нас домой не пустит.
Отец открыл рот. Закрыл. Посмотрел на себя в зеркало. Посмотрел на Костика. Посмотрел на квадроцикл в прицепе через заднее стекло.
– Мама, – повторил Костик, и в голосе его звучала та особенная интонация, которую имеют дети, когда точно знают масштаб предстоящей катастрофы. – Она же сказала: «Верни мне ребёнка в том виде, в каком забрал».
Отец вспомнил. Точно. Утром, когда они выходили, жена стояла в дверях и говорила именно это. И ещё добавила что-то про ботинки. И про стиральную машину, которая «не резиновая».
– Мы не можем так приехать, – сказал Костик серьёзно. – Она расстроится.
– Не расстроится.
– Расстроится. Она всегда расстраивается, когда ты говоришь «не расстроится».
Отец хмыкнул. Мальчик был прав. Абсолютно, неопровержимо прав.
Они ехали молча минут пять. Костик крутил в пальцах застёжку шлема и думал. Отец крутил в голове варианты и тоже думал. Можно заехать к бабушке и переодеться. Но бабушка расскажет маме, и будет ещё хуже. Можно купить новую одежду. Но это не объяснит грязный квадроцикл и два грязных шлема. Можно просто приехать и честно признаться. Но Костик прав: мама это лицо сделает. То самое лицо.
И тут отец увидел вывеску.
Большие синие буквы на белом фоне. Автомойка самообслуживания. Шесть боксов, шланги высокого давления, жетоны в автомате.
Он свернул на парковку.
Костик поднял голову.
– Мы же не на машине грязные. Мы сами грязные.
Отец заглушил двигатель и повернулся к сыну. На его лице медленно расползалась улыбка. Та самая улыбка, от которой мама обычно говорила: «Боже, что ты опять придумал».
– Костик, – сказал он. – Надевай шлем.
– Зачем?
– Надевай. И визор опусти.
Бокс номер три был свободен. Отец загнал туда квадроцикл прямо на прицепе. Костик стоял рядом в шлеме с опущенным визором и пока не понимал, что происходит.
Отец купил в автомате четыре жетона, вставил первый, взял шланг. Нажал на рычаг. Вода ударила тугой струёй по бетонному полу, разбрасывая белую пену.
– Встань вот сюда, – сказал отец и показал на место рядом с квадроциклом.
– Зачем?
– Просто встань.
Костик встал. Отец направил шланг на квадроцикл. Пена поползла по крыльям, смывая грязь. Колёса снова стали чёрными, пластик снова заблестел. А потом отец чуть повернул шланг.
Струя воды прошлась по ботинкам Костика.
Мальчик подпрыгнул и завизжал, но не от страха, а от неожиданности. Вода была тёплая. Ну, не совсем тёплая. Но и не ледяная. Грязь потекла с ботинок коричневыми ручейками, побежала по бетону к сливу.
– Стой ровно! – крикнул отец.
И повёл струю выше. По штанам, по куртке, по рукавам. Костик стоял, раскинув руки, как пугало в поле, и хохотал. Вода била по одежде, сбивала грязь хлопьями, забиралась в складки, вымывала песок из карманов. Визор шлема покрылся потоками воды, и Костик видел мир как сквозь водопад.
– Поворачивайся! – командовал отец. – Спину! Теперь левый бок!
Костик крутился как цыплёнок на вертеле. Вода хлестала по куртке и по шлему, брызги летели во все стороны. В соседний бокс заехал серебристый джип. Водитель вышел, посмотрел на происходящее, остановился и просто стоял с открытым ртом.
Костик помахал ему рукой.
Водитель помахал в ответ. Потом достал телефон.
– Не снимай нас! – крикнул отец, но сам при этом смеялся так, что шланг в руках ходил ходуном.
Второй жетон ушёл на пену. Отец покрыл Костика пеной с головы до ног, и мальчик стал похож на снеговика. Белая, густая пена свисала с рукавов, капала с козырька шлема, ползла по штанинам. Костик поднял визор, посмотрел на себя и сказал:
– Я как зефир.
– Ты как ненормальный, – ответил отец с нежностью. – Закрой визор, сейчас буду смывать.
Третий жетон. Чистая вода. Пена поползла вниз, и под ней оказались уже не коричневые, а просто мокрые вещи. Синяя куртка снова была синей. Ботинки снова были серыми. Штаны, правда, сохранили лёгкий оттенок цвета земли, но это можно было списать на «такой дизайн».
– Шлем! – скомандовал Костик. – Помой шлем!
Отец помыл шлем прямо на голове у сына. Вода стекала по визору ровными струйками, и оранжевый пластик засиял как новый.
Четвёртый жетон отец потратил на себя. Костик стоял в стороне, мокрый и чистый, и давал указания.
– Папа, у тебя на спине пятно! Слева! Нет, правее! Вот, вот, тут!
Отец крутился под собственным шлангом, направляя струю себе на плечи и ноги, и вода смывала с него остатки леса, поля и четырёх победных проездов через грязевое озеро.
Водитель джипа в соседнем боксе так и не начал мыть свою машину. Он просто стоял, смотрел и улыбался.
Они вышли из бокса мокрые насквозь, но чистые. Вода хлюпала в ботинках у обоих. С куртки Костика капало, от штанов шёл пар на солнце. Квадроцикл в прицепе блестел, будто только из магазина.
Отец открыл багажник и достал два пакета. В одном были сухие футболки, которые он кинул туда утром «на всякий случай». Во втором лежали бутерброды, которые мама завернула в фольгу и подписала: «Для моих грязнуль».
Костик развернул фольгу, откусил бутерброд и посмотрел на отца.
– Она знала.
– Конечно, знала.
– Тогда зачем сказала про «верни в том виде»?
Отец подумал секунду.
– Потому что это правила игры. Она говорит, мы киваем, а потом всё равно делаем по-своему. Но стараемся, чтобы результат был приличный.
Костик жевал и думал. Бутерброд был с сыром и помидором, и помидор чуть выскальзывал, и приходилось ловить его языком.
– Пап.
– Что?
– А мы можем не рассказывать про мойку?
– Почему?
– Потому что это наш секрет.
Отец посмотрел на сына. На мокрые волосы, на щёку с пятнышком грязи, которое не смылось, на ботинки, из которых при каждом шаге выдавливалась вода.
– Договорились, – сказал он.
Они ударили кулак в кулак. Мокрый кулак о мокрый кулак, с негромким шлепком.
Домой приехали к шести вечера. Мама открыла дверь, посмотрела на Костика, посмотрела на мужа, перевела взгляд обратно на Костика.
– Чистые? – спросила она подозрительно.
– Как видишь, – ответил отец.
– Мокрые.
– Вспотели.
Мама наклонилась к Костику и принюхалась.
– Вы пахнете автошампунем.
Пауза.
Костик медленно повернулся к отцу. Отец медленно повернулся к Костику. Они посмотрели друг на друга, и Костик первым не выдержал. Он начал смеяться, и смех вырвался из него, как воздух из проколотого мяча: сначала быстрый, потом долгий, потом такой, от которого пришлось согнуться и упереться руками в колени.
Отец засмеялся следом.
Мама стояла в дверях, скрестив руки, и губы у неё подрагивали. Она держалась ровно семь секунд. Потом махнула рукой.
– Ботинки на балкон. Оба.
– Мам, – сказал Костик, разгибаясь. – Мы были на мойке.
– Вижу.
– Папа меня помыл из шланга. Прямо в боксе. Как машину.
Мама посмотрела на мужа.
– Это правда?
– Технически, – сказал отец, – я мыл квадроцикл. А он просто стоял рядом.
– Очень рядом, – уточнил Костик.
– Вплотную, – согласился отец.
Мама развернулась и ушла на кухню. Но прежде чем скрыться за углом, она обернулась. И улыбнулась. Не той улыбкой, которая означает «мы поговорим позже», а настоящей. Короткой, тёплой, которая бывает, когда человек понимает: всё правильно.
Костик стянул ботинки, поставил их ровно у порога и прошлёпал мокрыми носками по коридору.
– Пап, – позвал он уже из комнаты.
– Что?
– В следующую субботу поедем?
Отец развязывал шнурки и улыбался. Тихо, себе, в пол. Так, что никто не видел.
– Поедем, – сказал он.