— Там замочная скважина. Жалко, сейчас не видно.
— Что? Какая скважина, ты о чём?
— Фонтан этот, Шар. Говорю, жаль, сейчас не работает.
Я шёл по Малой Садовой. Передо мной три подружки искусно лавировали среди людей, сугробов и ларьков Рождественской ярмарки. Невозможность куда-либо свернуть сделала меня невольным слушателем их разговора.
— А скважина причём?
— В фонтане. Когда работает. Если встать особым образом, можно увидеть замочную скважину. На счастье. — Вязаная красная шапка кивнула в сторону фонтана в начале улицы.
— Ох, Яся, это чушь для туристов. — Серая шапка раздражённо тряхнула огромным помпоном.
— Это не чушь, я её сама видела, летом.
— Она права. — Подключился к разговору бежевый снуд. — Я тоже читала. Но одна скважина не работает. Надо найти ещё ключ и его в неё вставить. Тогда откроешь дверь в другой Петербург.
— Погодите, вроде здесь не так много народа, пошли! — Серый помпон неожиданно сменил тему и потянул подружку в сторону кафе.
Я повернул за ними. Не потому что сталкер или интересуюсь дверью в другой Петербург. Просто в воскресенье вечером на Невском не так много мест, куда можно явиться без брони.
А начинающаяся метель и -20° настоятельно требовали вливания горячего кофе.
Компания заняла большой стол с диванами, я присел за соседний на двоих.
Красная шапка по имени Яся оказалась блондинкой. Она мило морщила носик, когда выбирала пирожные.
Серый помпон скрывал темноволосую шатенку с глазами в цвет шапки по имени Ника. А под бежевым снудом обнаружились толстая чёрная коса и почти греческий профиль.
Разговор по-прежнему вертелся вокруг фонтана.
— Ох, девки, ну какие ключи! Ну ладно, Яська, хотя семь лет в городе, уже пора бы перестать верить туристическим байкам, но ты-то! И ты, Брут! — Ника улыбнулась греческому профилю.
— Да пусть верит, хорошая же легенда. Кому плохо?
— Так рассуждать, и от веры в зелёных человечков вреда нет.
— Ник, оставь. Нормальная городская легенда.
— Не городская. Не путай город и туристов.
— Ну, скважину реально видно. — Яся нахмурилась. — И чем тебе туристы не угодили?
— К туристам ноль претензий. Но мы с Сашкой (...хмм, греческий профиль, значит, Александра) коренные, и ты не вчера приехала, чтобы уши развешивать.
— Сама же в аптечных грифонов веришь!
— Так грифоны — это не легенда, это факт. Задокументированный. Протокол на Пеля сохранился. Соседи полицию вызывали, на шум от когтей и крыльев жаловались. Он, конечно, тоже молодец. Это надо додуматься, в центре города питомник грифонов завести! Стартап года! Ежу понятно, что это дело времени, пока они не сообразят, как смываться и по крышам шастать.
— Ты серьёзно?
— Вполне. — Ника отхлебнула кофе. — Сашка, а у тебя любимая городская странность есть?
— Улица Лунных кошек.
— А... да. Это да. Забавная.
— Что это за улица? Я впервые про такую слышу. Там памятник кошкам? Отсюда далеко?
— Нет, Ясь, там не памятник. Хотя какие-то фигурки потом в соседнем дворе установили. — Улыбнулась Саша.
— Не надо тебе на эту улицу, не доросла ещё. — Ника чокнулась своим капучино с латте Саши.
— То пинаешь, что как туристка, то не доросла...
— Ясь, есть места, люди и предметы, с которыми и местным в пятом поколении лучше не встречаться.
— Почему?
— По кочану. Опасно для жизни и здоровья, вот почему.
— Типа Пиковой дамы или тени Раскольникова?
— Нет, эти безобидные. Типа Пепельного агата.
— Ни разу не слышала. Он на улице Лунных кошек?
— Почти уверена, что нет.
— Пепельный агат — красиво! Для любви что-то?
— Ну как для любви? Если только к Революции...
Давно было. Полтора столетия назад. Жила семья: дедушка, мама, папа и маленькая девочка по имени Агата. Неплохо жили. Дед был одним из инженеров на верфях. Родители в цехах рабочими.
Дед-то за границей учился, образованный. С детства внучке обо всём на свете рассказывал. И полюбились Агате фламинго. С чего? Кто знает.
Но каждый праздник просила взрослых в зоопарк её сводить, на розовых птиц посмотреть. Там как-то и перо от одного подхватила. С тех пор в медальоне носила.
Когда Агате исполнилось 6 лет, родители погибли. Пожар в квартире. Дед на работе был, когда пришёл — квартира дотла, дочь с зятем сгорели. Он уже и внучку в уме похоронил, как пожарные её нашли в углу, всю в пепле, но живую.
Как уцелела? Никто так и не понял. Ни одного ожога, одежда цела, в руке свой медальон сжимает. Круглый такой медальон, медный. С пером фламинго внутри.
После пожара зажили они вдвоем. Завод им комнату в коммуналке выделил. Недолго пожили. Несчастный случай на верфи. Упала на деда балка железная. Два дня в больнице промучался и умер.
А Агату в приют определили. Удочерить никто не удочерил. Хотя росла умной и красивой. Умом в деда пошла.
Когда школу закончила, устроилась в университет библиотекарем. А там и знакомства всякие появились.
Среди молодежи в то время мода пошла на нигилизм и революцию. Вот в такой кружок двадцатилетняя Агата и попала. Загорелась идеей мир изменить.
Сначала Агата идеей загорелась, а потом Петербург стал огнём гореть.
Сначала на Лиговке дом запылал. Через пару дней — на Малой Охте. Ещё через пару — Солдатская слобода в дыму исчезла, как и не было.
А в Духов день, 28 мая, в пять вечера, загорелась одна из лавок Щукина двора. За ней полыхнули Апраксин двор, жилые дома на Садовой, Троицкий и Щербаков переулки.
Огонь бушевал на несколько кварталов. Казалось, ветер гонит его и направляет.
Пожарные не справлялись.
Сам царь из дворца пришёл посмотреть, да толку? Руководи — не руководи, а ветер не утишишь, огонь не остановишь. Лишь к полуночи пожар угомонился.
Утром посчитали — прослезились. Сгорело 6000 лавок, десятки окрестных домов, убытки — несколько миллионов рублей. А сгоревших — никого. Столько в пепел обратилось, а жертв нет.
Все твердили — поджог! Город гудел: это работа студентов-радикалов! Специально комиссию созвали. Внук самого Суворова возглавлял. Народу 40 человек арестовали.
Арестовали, да и отпустили. Потому что, как ни рыли носом землю, как ни старались, а доказательств того, что это намеренный поджог, не нашли. Так в отчёте и написали: самовозгорание ветоши да пакли.
Потому что то, что полиции агенты доносили, побоялись в тех отчётах писать.
Были у жандармов и сыска свои подосланные в молодёжных кружках. Они и рассказали, что одна девица по имени Агата, из революционеров, дар имеет — огнём управлять. Она и жгла.
Понятно, на эту ахинею сначала и внимание не обратили. Но когда так не один и не два доносчика отчитались, поверить — не поверили, но проверить решили.
Только поздно. Исчезла Агата. Прошлое её выяснили — про деда, родителей, учёбу, — а саму не нашли. Как в воду канула.
Пока через два года Симбирск в пепле не исчез. За одну неделю — полторы тысячи частных домов, три десятка казённых зданий, 12 церквей. Жители города на соседнее поле в палатки переехали.
Опять комиссии и опять то же заключение — самовозгорание.
И опять агенты честно донесли: жгла девица, свои зовут Пепельный Агат. Её огонь как ручной слушается.
И опять Агату не нашли.
Искали хорошо, крепко искали. Долго.
Двадцать лет прошло — нашли. Один из знакомых встретил в Елисеевском. С мужем была и дочками-близняшками.
Ходили вокруг неё сыщики кругами, ходили, а толку? Доказательств всё равно нет. Да и такие пожары после Симбирска не горели. Отступились.
И так бы забылось, если бы не одна из дочерей Агаты. Полюбила, вышла замуж за внука одного из тех сыскарей, кто пожары в 62-м году расследовал. Ему, после смерти матери, и рассказала.
***
***
Как мать её маленькой в пожар попала, сама горела, думала — умирает, сознание потеряла. Очнулась — в руке медальон сжимает, кожа и одежда от пепла серые, но целёхоньки. Ни ожогов, ни ран. Вот с тех пор через него могла огнём командовать.
Молодой революцию хотела, а потом влюбилась в ювелира из провинции. Замуж вышла. В Петербург вернулась. Жизнь обычную жила, только семью иногда огненными фокусами развлекая.
Муж ей старый медальон переделал, крышку сделал с инкрустацией из серого агата, в честь прозвища.
Медальон по наследству ей, дочери, перешёл. И в семье так пусть останется. Слишком уж опасная штука не в тех руках.
Ну а дальше уже только слухи и остались. Семья, мол, медальон хранила, его даже сам Распутин у них выкупить хотел, да он ему в руки не дался, сжёг ладони аж до кости. Но война, революция, опять война, блокада — осталась от той семьи десятая вода на киселе, ушёл из семьи медальон.
Сам себе хозяина теперь выбирает. А ещё примета есть: если в отражении воды перо фламинго увидел — значит, он рядом, значит, опять гореть будет.
Вот так вот. Это не твои замочные скважины.
— А почему он опасен-то? Это же круто, огнём управлять.
— Так тебе же сказали, сам хозяина выбирает. Не понравишься — ты ж не Распутин, ожогом не отделаешься.
Так что свои ручки шаловливые при себе держи. И к посторонним предметам их не тяни.
Яся пожала плечами.
— А почему перо фламинго так сработало? Странно как-то.
— Это как раз не странно, — Саша отодвинула пустую тарелку. — Фламинго — от латинского «фламма» — «пламя». Птица, сгорающая в пламени и возрождающаяся из пепла.
— Феникс..., — ахнула Яся.
— Да. Там латынь, здесь греческий, а суть одна.
— Ну ничего себе! Хотя, попадись медальон мне, я бы рискнула. Иногда стоит. Любопытно же.
— Вот поэтому к улице Лунных кошек тебя и близко подпускать нельзя. Правда, Сашка? — Вставая, обратилась к подруге Ника.
Не вовремя подошедшая официантка отвлекла моё внимание, и ответ я не услышал. А когда расплатился, успел увидеть лишь удаляющиеся красную и серую шапки, пропустившие вперёд бежевый снуд.
С той встречи прошло три года. Но до сих пор, поймав краем глаза розовый отблеск в холодных питерских лужах или на плёской глади его рек, я останавливаюсь, чтобы приглядеться повнимательней.
А вдруг?..
Автор: HelenaS
Источник: https://litclubbs.ru/articles/75928-pepelnyi-agat.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: