Тот май выдался теплым даже по сибирским меркам. Я сидел в беседке, пил остывший чай и смотрел, как шикарный куст цветущей сирени тяжело клонит свои ветви к земле. Жизнь моя к этому времени устоялась, не требуя уже чрезмерных усилий для новых приключений. Алтай - это часть Сибири, а Сибирь - она не отпускает, она вплавляется в кровь. И я уже привык, что моя ушедшая молодость - это будто что-то из чужой, очень громкой и счастливой кинохроники.
Та самая наша дружная троица… Господи, как же давно это было. ШГПИ - общага, столовская котлета по серому вторнику, споры до трёх ночей о Высоцком, о смысле педагогики, рассуждения о квантовых особенностях света, барахтание в пучинах философии. Ружников Александр - вечно взлохмаченный, с горящими глазами авантюриста. Лихачев Василий - основательный, надёжный и красавец как сверкающий рояль. И я, тогда ещё не знающий, что мотаться по школам - это не романтика, а просто жизнь.
Мы не клялись тогда в вечной дружбе. Нет, мы просто выпили шампанского на выпускном вечере и разошлись. И всё. Поезда унесли нас в разные стороны, и даже попутного ветра не осталось.
О своей судьбе я не жаловался: школа, дети, снова школа, путешествия, переезды.
Василий, как я слышал краем уха, осел в Шадринске, но в школе продержался недолго, а будучи неплохим организатором, командовал парткомом на местном телефонном заводе ("кладбище педагогов", как мы его называли) - видимо, нашлись люди, которым нужна была его интеллигентность, воля и спокойствие. (Страшная должность, надо сказать. Ибо правая рука с рюмкой, а то и со стаканом - неотъемлемый атрибут в такой работе).
Но Александр… Сашка - он всегда был другим. Ещё на первом курсе казалось, что он примеряет нашу жизнь, как пиджак: ему было тесно. Пока мы конспектировали лекции, он «воплощал себя в жизнь». Страшная фраза, если вдуматься. Он втирался в доверие, цедил нужные слова, нырял в аспирантуру. А потом - Ленинград, Герценовский, женитьба, наша встреча на его свадьбе… и тишина.
«Исчез», - сказал тогда кто-то из наших. И я впервые понял, что человек может растаять не в толпе, а в собственной судьбе.
Он проявился пару раз ненадолго, как призрак. Мы нечаянно созвонились - он, уже другой, взрослый, с осколком заграницы в голосе. «Я уезжаю в Африку, - бросил он между делом. - Учить детей». Я тогда подумал: рехнулся. Африка! Там же не ШГПИ, там саванна, голод и бесконечное чужое солнце. Но Сашка именно таким и был - он не шёл по жизни, он рвался в её эпицентр, даже если эпицентр пылал.
А потом - снова «исчез».
Интернет тогда только-только начинал жужжать в модемах. Я, бывало, ночами сидел, выстукивал его фамилию, рылся в каких-то списках русских учителей за рубежом. Тщетно. Где-то глубоко в душе теплилось: жив, чёрт возьми. Но «где?» - Австралия. Шепот, слух, не больше. Мельбурн. Город, который для меня тогда был звуком, а не географией.
И вот, когда я уже почти перестал ждать, раздался звонок от Лихачёва. Василий - вот кому удалось сохранить в себе ту самую, институтскую основательность. «Я нашёл его, - сказал он сухо, будто докладывал на парткоме. - Он в Мельбурне. Я ему передам твой номер».
И началось ожидание. Оно было странным - не терпением, а какой-то вязкой, сладкой болью. Я вдруг с отчаянной ясностью вспомнил всё: как я у него списывал лекции по философии, как я боялся экзаменов, а он наоборот - рвался их сдавать в первых рядах. И как сильно я скучал по нему — по тому, прежнему, который исчез в череде «воплощений».
Тот майский день… Обычный. Теплынь, цветущая сирень, чай. После звонка Василия прошла уже неделя. Я почти уверил себя, что Александр передумал, что у него своя жизнь - зачем ворошить?
И вдруг - трель. Резкая, требовательная.
Я вслушался. В динамике шуршало чужое, далёкое пространство - возможно, сама планета дышала между нами.
И голос. Чуть хрипловатый, но с той же интонацией, которую я не слышал полвека. Он пересёк океаны, пустыни и годы. Он вынырнул из африканской жары и австралийского ветра.
«Алло! Это ты, Игорь?»
Я не смог ответить сразу. Потому что в этом коротком вопросе была вся наша разорванная, разлетевшаяся по свету молодость. И потому что я вдруг понял: ностальгия - это не память. Это способность узнавать близкую душу в одной-единственной фразе, даже спустя целую жизнь.
Я вздохнул, улыбнулся в трубку и сказал, как тогда, в общежитии:
- Здравствуй, Саша. Конечно, я.
Санёк все же стал доктором наук, но...
Да разве регалии важны, когда только при упоминании кого-то из моих институтских друзей мгновенно наплывает лавина воспоминаний. Тех, далеких и счастливых студенческих лет...