МЕТАНИЯ, ПЬЯНКИ И СЛУЧАЙНЫЕ НЕУМЕЛЫЕ СОВОКУПЛЕНИЯ.
Итак, она звалась Светланой.
Скажем прямо, она не относилась к тем девушкам, которые заставляют оглядываться прохожих и надолго западают в память, едва промелькнув в повседневной толчее. Напротив, держу пари, встретив ее на улице, вы не обратили бы на нее никакого внимания. Мало ли таких? Света была низенькая, зеленоглазая, с длинными черными практически прямыми волосами, падавшими на лицо и еле заметной склонностью к полноте. Она много улыбалась, также много дулась, вежливо, хотя и не очень бойко поддерживала разговор с любым собеседником, умела готовить, любила в меру повозиться с детьми, и сама умела по-детски озорничать, изображая умильную непосредственность. Училась хорошо, хоть и без вдохновения, тайком от родителей много курила, писала стишки, пела кспэшные песенки слабым тоненьким голоском, подыгрывая на гитаре. В общем, девочка и девочка. Для физфака может быть и круто.
Света стала женщиной в пятнадцать лет. Это произвело на нее колоссальное впечатление, и она с жаром предалась любовным удовольствиям. Так что, когда еще большинство ее сверстников расходовали бьющие ключом силы на тусовки, метания, пьянки, мастурбацию, суициды и случайные неумелые совокупления, ее жизнь была уже по-взрослому наполнена. Вообще-то это был старомодный и скучный школьный роман, кажущийся таким судьбоносным и незыблемым, хотя на деле ничего кроме общей парты не объединяет любящих, который нудно тянется до окончания школы, после чего с большими или меньшими трудностями рассыпается в прах. В Светином случае трудности были большими. Она привыкла к своему партнеру, привыкла с ним ругаться и мириться, спорить, делать уроки и проводить вместе дни и ночи. Поэтому, не смотря на ссоры, измены и взаимное недовольство, после поступления Светы и ее избранника на физфак роман продержался в своем подвешенном состоянии еще больше года, давая Свете богатую пищу для разных драматических фантазий. Тем не менее роман в конце концов рухнул, оставив на своем месте в жизни Светы пустоту, которую она с тем же жаром поспешила заполнить. С переменным успехом ей это удавалось, потому как непривязанных мужиков на физфаке пруд пруди. Но все это было не то – ведь она привыкла отдавать партнеру все свое время и силы и требовала от него того же. Ее романы были недолговечны и, в сущности, малочисленны, потому что, хотя многие и любили посудачить о веселом Светином нраве, на самом деле все ее похождения могли привлекать внимание только на фоне вынужденного физфаковского пуританства. Некоторое время Света находила отдушину в наших веселых тусовках и пьянках, которые были ей в новинку. Потом появился Глеб.
Глеб был действительно новой фигурой в ее жизни. Он был совсем непохож ни на кого из ее старых знакомых. Он грянул как гром среди ясного неба – безудержный, распутный, остроумный, яркий! Пожалуй, ей никто еще так не нравился. Они сошлись быстро. Также быстро и разошлись. Глеб тоже не оправдал надежд. Все оказалось куда сложней, куда болезненней, чем казалось поначалу. Глеб был тяжелый. Он был темпераментный и неуправляемый. Он был… Что-то было с ним – или с ней? – не так. Ей было нужно не это. Что ей было нужно? Ах, если бы она знала! Она металась и психовала, и не могла понять, что же такое она потеряла, чего ей не хватает. Почему ее не может утолить ни один мужчина, ни одно занятие? Всякое дело она бросала на половине, чувствуя, что это ей надоело. Порой ей приходило в голову, что, по сути, ее не интересует ничего кроме секса. Но и в сексе она находила мало удовлетворения. Ей нужны были бури страстей, кипение крови, огонь – и она разжигала его с каждым новым лицом. С каждым новым лицом ее мысль начинала работать, сердце замирать, раздувая бесплодное пламя, которому все равно было суждено захиреть без пищи.
Всего этого, конечно же, не подозревал Леша Певцов, угощая Свету кофием в какой-то забегаловке, куда они улизнули от нас с Патриарших. Не подозревал, с каким вниманием и надеждой изучаются его черты, не подозревал, что его персона автоматически заносится в галерею возможных избранников. Поэтому он не обращал внимания на свои развязные слова и жесты, за которыми он, обычно молчаливый и сдержанный, перестал следить благодаря коньяку. А Света хихикала про себя и запоминала, надо сказать не без удовольствия, все его хвастовство и вранье, его истории о своих незаконнорожденных детях, или как он, судя по числу использованных презервативов, сочетался с партнершей двадцать один раз за ночь. Или смешившие ее до слез непристойные байки, вроде истории о его знакомой, которая вместо того, чтобы как порядочная девушка мастурбировать пальчиком, использовала для этой цели электровибромассажер и страшно боялась, что ее убьет током.
Не смотря на вранье Леша нравился Свете. Если он врал, то врал ненавязчиво, не заставляя ему верить. Легкий вздор, который он нес, демонстрируя едкое остроумие, не претендовал на какую бы то ни было глубину, точно также как его легкий флирт ни к чему не обязывал, точно само собой подразумевался. Это в нем производило впечатление взрослого человека, которое подчеркивалось и крупной фигурой, и опрятным и со вкусом подобранным одеянием, и спокойными и корректными манерами. Его снобизм и рисовка были не неприятны, а забавны, вроде того, когда он взмахом головы откинул со лба артистические пряди и капризно сказал: «У нас в стране эстета всегда считают либо голубым, либо бабником. Я предпочитаю быть бабником.» Их поцелуй стал естественным завершением вечера и не нес в себе ни страсти, ни нежности.
Вспоминая этот вечер, Света неизменно испытывала приятное волнение. Ее нынешние обстоятельства, состоявшие из недотепистых ухаживаний Кешки, случайных половых связей и непроходимой скуки, способствовали фиксации на знакомстве с Лешей. Податливый огонь ее души вновь занялся, и она неутомимо примеряла свой огонь к Лешиному образу. Так бывало с каждым мужчиной, с которым она знакомилась, но здесь было кое-что другое. Она чувствовала, что Лешин образ для нее действительно интересней, красивей и приятней, чем другие. Не смотря на то, что прошло несколько месяцев, впечатление не тускнело. Порой одно единственное свидание питает чувство лучше чем длительное знакомство. Так и одной искры, упавшей с подветренной стороны, бывает достаточно, чтоб загорелся стог с высохшим сеном, тогда как с противоположной стороны разводи хоть костер, пламя все равно снесет ветром. Знакомство легко может задушить росток любви сорняками бытовой пошлости, но мимолетная встреча оставляет душе простор, чтобы заполнить его несбывшимся. Те черты и чувства, которые мы не заметили, плохо разглядели или забыли, под легкой кистью несбывшегося расцветают самыми яркими волшебными красками, то, что не произошло, разыгрывается, исполняя самые дорогие сокровенные мечты.
Конечно, Света отдавала себе отчет, что не любит Лешу. Но требование любви в ней подстегивало ее и цеплялось за его образ. Ведь требование любви в нас куда как податливо, куда как доверчиво, и ничего не стоит его соблазнить. Потому что было слишком уж тошно засыпать после пустого дня и знать, что и завтра тебя ничего не ждет, кроме – может быть – очередного звонка Кешки и, может быть, даже встречи с ним, кроме – может быть – очередного визита пьяного Глеба, и так хотелось верить, что тебя ждет – ну если не завтра, то хотя бы после завтра, хотя бы через неделю – новое волнующее лицо, которое все изменит, которое принесет наконец любовь. Но вечер за окном хирел, темнота и не самый здоровый сон наваливались душной жижей, и утро входило в окно как серый клерк в офис, внося в папке всю ту же тоскливую прозу жизни.
А я, вдохновенный сплетник, так и не смог узнать, что же такое проза жизни. Все, что происходило со мной и вокруг меня, всегда было поэзией. Наверное, проза жизни бывает только в плохих романах. В настоящей же жизни прозе нет места, не даром самый правдивый, самый жизненный роман был написан в стихах. И как упоительны, как поэтичны эти жестокие игры, которые любовь ведет с нами – или мы ведем с ней? – и наша бестолковая юность, и наша безрадостная молодость, и кто знает, что там еще впереди! Любовь, которая обманула, которая всегда ускользает и всегда с тобой, которая сжигает нас и смеется над нами, и обещает невыполнимое, и никогда не обманывает. Которая движет нашими глупыми поступками и наивными надеждами, и даже моим таким легкомысленным, таким неумелым пером.
КУЧА СПРАВОК С ДИАГНОЗОМ «ДЕПРЕССИВНЫЙ ПСИХОЗ».
Леша Певцов очень любил кино. Каждый род искусства имеет в своей основе то или иное колдовство, чудо, язычество – не даром церковь ненавидит искусство. Но нигде за исключением, конечно, рок-концерта, эта шаманская сущность искусства не проявляется так ясно и волнующе как в кино. Ведь есть что-то ритуально-оргиастическое в собрании людей в темном зале, завороженно следящих за игрой света на белом экране, света, удивительным образом высвечивающего сокровенные глубины души. Кого из нас не очаровывало само голубоватое мерцание кинопроэктора, его тихий стрекот! Но если шаманство в кинотеатре так часто подменяется вульгарным и крикливым шарлатанством, то то, что происходит в шести камерных залах Музея кино, непосещаемого жадными до дешевых зрелищ плебеями, всегда производит впечатление эзотерического таинства. Леша любил тихую утонченную атмосферу этого заведения, с почти бесплатными билетами, с живыми переводчиками, с табличками на дверях залов: «Зал имени Чаплина», «Зал имени Марлен Дитрих» и т.д. Эти шесть залов плюс киношное кафе рядом собирали пеструю публику, но в целом от нее веяло причудливой и обаятельной смесью шика, маргинальности, интеллекта, артистизма – всего понемногу – той самой богемой, которая так влекла Лешу. Этот киношный мир, сверкавший незаурядными личностями и красивыми женщинами притягивал его к себе.
Леша смотрел божественного Акиру Куросаву, но на душе у него было отнюдь не божественно.
Мы помним, что еще осенью он намыливался в психушку за белым билетом. Но все, конечно, оказалось не так просто. Через неделю новый врач – похожий на профессора Преображенского, хмуро отметил про себя Леша – сказал ему, что ему здесь делать нечего. Конечно, ему надавали кучу справок с диагнозом «депрессивный психоз», так что ему удалось удержаться на физфаке не смотря на долги еще с весенней сессии и уйти в академ. До мая он был свободен как птица. Только что он вернулся из бестолкового, но почему-то увлекшего его путешествия на электричках в Нижний Новгород. По весне им вдруг овладело беспокойство – охота к перемене мест, – и он решил съездить во Владимир. Из Владимира он съездил в Суздаль, а потом решил продолжить путешествие. Так, совершенно один, зайцем, с множеством пересадок, ночуя в залах ожидания (о эти провинциальные электрички и залы ожидания, сколько вас было и, надеюсь, будет, вы, символы моей юности!) он незаметно и добрался до Горького. После этого его ностальгия по битникам несколько унялась, хотя он и вынашивал уже идею более длинного путешествия.
Впрочем, все это не имело отношения к его дурному настроению. Его причина была в одной встрече. Сегодня перед сеансом в этом всегда радовавшем его глаз сборище посетителей Музея он заметил знакомое лицо. Давно не виделись! С ней был незнакомый ему экстравагантный, украшенным всякими серьгами и банданами парнишка, наглый и противный. Он все время громко и развязно острил и дурачился, а она непрерывно хохотала, и делалась – признаемся честно – еще очаровательней чем возможно. Лешу она не заметила. Вот, значит, чем ты теперь занята. Положа руку на сердце, он признался себе, что они с этим хлыщом, который, в общем-то, никакой и не хлыщ, а нормальный парень, выглядят прекрасной парой. Лучше, чем с ним. Вообще-то, Леша давно уже перестал с ней встречаться, так что, какое его дело! Сейчас у него никого не было. На протяжении всего фильма до него периодически доносился комментирующий шопот и сдерживаемый хохот с их мест. Когда фильм кончился, и Леша пошел на выход, они столкнулись на лестнице. Как ни в чем не бывало она воскликнула: «Привет!», познакомила его со своим хахалем и спросила как дела. Леша ответил: «Прекрасно», но лицо у него, надо признать, было мрачнее тучи.
В последнее время Леша замечал, что стал неуравновешен. Самый ничтожный пустяк мог погрузить его в тяжелейшие переживания. Но в отличие от большинства неуравновешенных людей, которые тут же, нисколько не стесняясь, выражают свои эмоции и, если надо, срывают их на ком-то, он никогда не повышал голоса и держал свои переживания при себе. Так что, когда он приехал домой, его злоба и досада разрослись гигантским снежным комом, утратив уже всякую связь с вызвавшим их впечатлением, и слились в одно тупое и мучительное гудение внутри, придавливавшее его и душившее всякую эмоциональную деятельность. Ночью он долго не мог заснуть от этого гудения и от обрывков бессвязных, но навязчивых мыслей, лезших в голову. Он решил на следующий день поехать в Универ развеяться со старыми знакомцами, с которыми виделся все реже и реже, и которых начинал незаметно терять.
…И КОММУНИСТ И АНАРХИСТ.
Глеб вопреки ожиданиям оказался совершенно трезв, денег не искал и пить вроде не собирался, но увидев Лешу, искренне обрадовался и, посмотрев на часы, решил, что выпить пива со старым друганом все-таки стоит. Леша обратил внимание, что если при предыдущей их встрече бритый череп Глеба был столь непривычен и не вязался с его обликом, то теперь, наоборот, было трудно представить его с прежней прической – настолько скрадывала бы она проступившие в его неприкрытом подвижном и выразительном лице темперамент и энергию. В Глебе всегда сидел актер, теперь же он стал бросаться в глаза. Сбросив скучноватую маску херувима, он нашел себя в вертлявом и насмешливом бесе.
Глеб был переполнен информацией; байки, анекдоты, прибаутки лились из него с концентрацией, втрое превышавшей обычную, а он и обычно-то бывал словоохотливей иного радио. Он тоже совершил путешествие на собаках, но в Питер, и Лешин сухой и вялый рассказ о Нижнем Новгороде и вовсе поблек на фоне цветастой и эмоциональной саги Глеба, сопровождаемой жестами, гримасами и радостным хохотом, как они с приятелем пиздились с контролерами, подъезжая к Питеру, устраивали дебоши в гостеприимных и дешевых питерских кабаках, жрали без закуски и запивки из горла водку на полустанках и т.д., и т.д.
Как выяснилось, Глеб сейчас снимал комнату в ГЗ с соседом по блоку сирийцем, которого крыл на чем свет стоит, и про которого рассказывал компрометирующие истории – не слишком щепетильный сириец не делал тайны из своей личной жизни, и Глеб прекрасно слышал через стенку долгие сладострастные вздохи, а порой и видел в приоткрытую дверь скользнувшую в сторону ванной голую задницу. Он ненавидел сирийца всей душой, страстно желал войны с Сирией и пренатурально изображал ни на что не похожий сирийский акцент.
Глеб как раз закончил рассказ о своем знакомом, который каким-то образом отдавил хуй, от чего, занимаясь любовью, плакал, а подруга нежно спрашивала его: «Ты, наверное, меня очень любишь?», когда в гастроном вошла Света. Леша признался себе, что все время до этого он периодически со смутным ожиданием поглядывал через плечо Глеба на дверь, сам слабо осознавая это. Признавшись себе в этом, он сразу же почувствовал себя легче и решил, что Света – особа вполне привлекательная. Света сразу увидела их, помахала рукой и, после минутного колебания, купила себе бутылку пива и подошла к ним.
-Привет, - весело сказала она.
-Здравствуйте! – шутливо изображая невозможную радость, воскликнул Леша, со своим обычным игриво-насмешливым тоном, каким он говорил с ней и раньше, так что ни в одной его черточке нельзя было разглядеть, придает ли он хоть какое-то значение тому вечеру.
Света переняла его тон.
-Каким это ветром вас занесло в Alma mater?
-Да попутным, попутным… Как поживаете?
Очень скоро Глеб вдруг снова взглянул на часы и, спохватившись, сказал, что ему пора идти, чему Леша несколько удивился.
-Что это, у Глеба появились важные дела? – спросил он Свету.
-А он тебе не рассказал?
Оказалось, что Глеб собрал группу и все время теперь проводил на репетициях.
-Батюшки! И что, он серьезно этим занимается?
Еще как! Глеб только и занимался, что группой. Доставал аппаратуру, разыскивал репетиционную базу, набирал и выгонял музыкантов. Понятное дело, что он же писал песни, пел и определял весь имидж группы.
-Что же, он теперь не пьет?
-Ну не так все запущено, конечно! Но пьет гораздо меньше.
-Чего же они играют? Хеви метал?
Играли они неопределенного рода музыку, которую определяли то гранжем, то панком, что, впрочем, не играло никакой роли. Эстетическую программу группы Глеб сформулировал, оскалив зубы, коротко и ясно: «Звук должен быть злым.» Приветствовался максимум неблагозвучия, неполиткорректности, непристойности и экстремизма.
-Глеб же теперь в революционеры заделался, - продолжала Света. – Ходит на красно-коричневые митинги, тусуется со скинами. Недавно в бункер Лимонова ездил.
-Да, Лимонов ему всегда нравился… Значит национал-большевизм?
-Да кто его разберет! Ты что, Глеба не знаешь? Ему же все равно, он и коммунист, и фашист, и анархист. Ему дай только потрепаться и на ушах постоять.
Это и правда было похоже на Глеба.
Потом разговор иссяк, и пиво тоже. Тогда Леша снова предложил поехать в Музей кино, но на этот раз они туда все-таки попали. После фильма они пошли гулять, и был опять кофе, и опять Леша врал и хвастался, хотя и поскромней – все-таки, был трезвый. Когда они выходили из кафе, Леша понял, что любит.
РЕВУЩИЕ СТАДИОНЫ У НАС ЕЩЕ ВПЕРЕДИ!
One, two, three, four… И все равно начали не синхронно. Да, эти распия...и никогда играть не научатся. Ну что уж делать, начали, как начали. В конце концов мы не Rolling Stones. Все равно уже не переиграешь. Теперь смотри, как бы дальше не облажаться. Ладно, пока все более менее терпимо. Давай, раз, два, три, ты вступаешь. Они в твоих руках, все в твоих руках, давай, что ты сможешь? Заведешь ты их, сорвешь их с тормозов? Хотя бы себя сорвешь? Мы должны повеселиться, хоть ты тресни. Хотя бы так, хотя бы сколько нас тут есть – десять человек или пятнадцать? – оторваться, вырваться, сойти с ума. И повеселимся. Ха-ха, ревущие стадионы у нас еще впереди. Давай, Глеб!
Все было в лучших традициях безнадежно умершего советского андеграунда. Окраина Москвы, забытая богом Станция юных натуралистов. На допотопной аппаратуре, фальшивя и сбиваясь, группа играла шумную и незатейливую музыку. Человек пять-десять пьяных зрителей, удостоенных чести лицезреть сейшн плясали, визжали и пили. Небольшое довольно пустынное помещение было похоже на школьный кабинет, только парты и стулья были свалены беспорядочной грудой у окна. Но шкафчики у стены были по-прежнему заставлены бюстами великих ученых – скорее из папье-маше, чем из гипса, – потрепанными книжками и детскими поделками – гербариями, пластилиновыми чудовищами и т.п. Две парты были вытащены из кучи и, окруженные стульями и заляпанные пятнами самого разного происхождения, служили чем-то вроде столов для фуршета, заставленные пластмассовыми стаканчиками, бутылками разного калибра и степени наполненности и всякими нищенскими закусками – вроде надкусанного яблочка, раскрошенной буханки черного хлеба или бутылки какой-нибудь ядовитой газировки.
Еще полчаса назад того, что будет здесь твориться нельзя было и представить. Никаким весельем и не пахло. Избранные, которые были приглашены на то, что громко называлось Первый сейшн группы Глеба, со скучающим видом сидели вокруг парт, почти не разговаривая, пили водку и тупо смотрели на беснующихся перед ними музыкантов. То, что происходило перед их глазами и ушами, иначе как форменным дурдомом назвать было нельзя. Не было и намека ни на музыку, ни на шоу в этом месиве из какофонических трелей, необъяснимых движений и перебранок. Музыкантов раздирали концептуальные разногласия. Не смотря на усердные репетиции они никак не могли ни сыграться, ни договориться. Больше всех мутил воду барабанщик. То и дело он, отстучав несколько терзающих уши тактов, гневно бросал палочки и с криком, что он отказывается играть такое, покидал зал. Но и остальные вели себя не лучше. Проигрывали несколько бессмысленных фраз, бросали инструменты и подходили то к опустевшей ударной установке, то к звукорежиссерскому пульту, включая свой инструмент на полную громкость так, что аппарат зашкаливало, а других было не слышно, то, под конец, исчерпавшись, устремлялись ловить барабанщика. Можно представить, что за волшебный хор получался. Устав, от бесплодной борьбы, музыканты подходили к парте с угощением и мрачно пили водку. Глеб на наши вопросы, будет ли концерт, беспомощно разводил руками и мычал что-то нечленораздельное, виновато улыбаясь (хотя происходящее явно его веселило), и чокался с нами пластмассовым стаканчиком.
Теперь от былой анархии и апатии не оставалось и следа. Музыканты играли –дружно и относительно стройно. Гитары, как и положено, ревели, барабаны гремели, Глеб носился и самозабвенно верещал в микрофон, острил, кричал и непрерывно скалил зубы. Он сорвал нас с тормозов. Мы прыгали, вопили и сходили с ума. Как раньше, как в пятнадцать лет, когда, дикие и восприимчивые, мы теряли рассудок от одного звука электрогитары, не стриглись и верили, что перевернем цивилизацию. Когда все еще было впереди. Когда рок-н-ролл был…
Что тогда был для нас рок-н-ролл? Мистическая оргия, шаманский бубен, четыре такта, которые потрясли мир. Он сам был целым миром, новым миром. Он ворвался в нашу жизнь стремительно и внезапно, как первая любовь, и повел нас, подобно Гаммельнскому крысолову, разбредаться по подворотням, флэтам, трассам – в другую, непричесанную и неустроенную жизнь. В этом мире дети цветов расшивали одежду разноцветным бисером и целовали в щечку каждую герлу, панки в булавках и пивных пробках шокировали общественность, байкеры проносились на сверхсветовых скоростях по ночному шоссе. Там ночь напролет звенели гитары, последняя сигарета всегда пускалась по кругу, и жадности и злобе не было места. Там мы были вместе.
И, в общем, все было просто. Были классные ребята у нас, и в Америке, и в других местах, которые классно играли, употребяли наркотики и проповедовали любовь, и было мудачье вроде ментов и гопников, а также несколько ублюдков, которые копили деньги и устраивали войны то во Вьетнаме, то в Афгане. Мир был ясен и ослепителен, и дорога к сокровенному свету была не сложней прогулки за пивом и измерялась длинной нестриженных волос. И во всем был рок-н-ролл. И тихая улыбка любимой девушки, сидящей на подоконнике, дымя сигаретой, и поцелуи в полутемном парадняке, а луч фонаря падает из заснеженного двора, наполненного криками детей и собачьим лаем, на обшарпанную стену через маленькое окно под потолком, и Шекспир и Карелия – все это было рок-н-ролл. Это был праздник. Это была юность. И это ушло, как и все уходит. Но чем дольше живешь, и чем старше становишься, тем острей понимаешь, что все те крохи ума и опыта, которые вроде бы и приходят с годами – не более чем жалкая компенсация, нищенская плата, за то, что мы не стали – рок-музыкантами, бродягами, революционерами.
И теперь что-то теплое из того времени вдруг поднялось со дна души и вдарило по мозгам. Мы снова оказались на празднике. Поэтому было уже неважно, что колонки фонят, и звук плавает как дерьмо в проруби, и играют-то плохо, и слов разобрать нельзя. (А если б можно было – все равно, текстики звезд с неба не хватали, хоть были свежие и злые – а большего ждать и не приходилось; писать хорошие стихи в наше время немодно и как-то стыдно.) Было неважно, что отключился бас, или отстала гитара, сбился барабанщик, да и вообще, все сливается в одну невразумительную звуковую кашу. Нам было по кайфу. Глеб был на верху блаженства, и в наших пьяных рожах ему уже грезились ревущие стадионы и толпы фэнов. А ведь было то всего – если на миг протрезветь и честно посмотреть вокруг – несколько пьяных идиотов устраивают дебош. Было все банально и скучно. Но у кого из нас были силы протрезветь и честно посмотреть вокруг? И признаться, что все это самообман, и дурь, которая не совсем нам уже и по возрасту.
Да и что такое был рок-н-ролл?
Эта музыка выходила из моды, еще когда мы ходили в детский сад. Попав на российские болота с запозданием, она и продержалась у нас дольше, став претенциозным и дутым символом советского андеграунда, но и у нас она выдохлась. Что было в ней? Только проржавевшие мечты о несбывшемся лете любви. Мы знали, что праздник не состоялся. Мы знали, что люди все те же, даже если они носят длинные волосы и слушают рок. Мы сами видели в этом новом дивном мире таких же сумасшедших и подонков. Мы знали, как вскрываются вены, и ломаются судьбы. Танки не остановили цветами, а герои рок-н-ролла задохнулись от наркотиков. А те, кто остался… Ненавистные нам торгаши купили наших богов, выхолостив их музыку стерильной аппаратурой, пустив их на тряпки и рекламные ролики. Байкеры – это не демонические юноши, а седые мужики с огромными животами, которые катают нуворишей за большие деньги. Прекрасные мальчики и девочки, которые когда-то встали все вместе против войны, давно подстриглись и растолстели, и облысевший муж, придя домой, утыкается с банкой пива в телевизор под брюзжание климактерической жены. Три аккорда не перевернули мир. Да и что за запредельные откровения мерещились нам в этих незатейливых песенках? Что такое был рок-н-ролл?
Что такое был рок-н-ролл? Это был пепел, долетевший до нас из тех лет, но жгучий пепел. Отблески костра, который разожгли в шестидесятые, слишком сильно сверкнули перед нами; они обожгли нас. Этот ожог отпечатался в нашем поколении. Он не заживает. Рок-н-ролл был пронизан болью. Слишком многие ушли, слишком многое разбилось. Рок-н-ролл был приговорен с самого начала, как с самого начала приговорены свобода и любовь, и приговор непрерывно приводился в исполнение. Рок-н-ролл запрещали и продавали, нас били и презирали – гопники, менты, мажоры; те, кто были старше нас, помнили разгоны концертов, подполье, аресты и психушки. Во всех странах, во все годы приговор исполнялся. Список погибших не кончается – Дженис Джоплин, Джими Хендрикс, Джим Моррисон, Джон Леннон, Саша Башлачев, Майк Науменко, Курт Кобейн…
Рок-н-ролл был нашей первой поэзией, и наших первых поэтов убивали одного за другим.
Но боль остается с нами, вопреки смертям, вопреки времени. Пока боль жива, свобода не будет задушена. Наши мертвые ушли не просто так. Они завещали нам любовь и свободу. Фашисты и коммунисты, торгаши и генералы будут винтить нас, покупать, душить, но они не победят – если только мы не предадим наших мертвых. Фашисты не пройдут, пока хоть где-то звучат родившиеся в негритянских трущобах четыре такта, которые потрясли мир.
Вот, что такое был рок-н-ролл. Вот, что такое он есть.
Глеб скакал по залу, тощий и бритый, с оскаленными зубами, вращая глазами, корчась, то сгибаясь в три погибели, то подпрыгивая под потолок, словно на миг повисая там, весь превращаясь в звук, в взрывную волну, сотрясавшую стекла и стены. Его истошный голос прорывался через колонки и барабанные перепонки, оказываясь уже за пределами всякого пения, когда одно электричество обнаженных нервов бежит по разрыващимся голосовым связкам. Он кривлялся, ревел, издеваясь над ушами – шут из царства тьмы, и в его адском реве смеялись все холодные пустынные улицы с крошащимися тротуарами, все подвалы и чердаки, все одиночество и злоба. Мы еще замутим, мы встряхнем это зажравшееся общество. Будет праздник, будет новый Вудсток! Эй там, слышите эту музыку в подвалах на окраинах – это наша неосвещенная улица обретает голос, мы начинаем говорить. Что, неласков голос, хрипловат и неблагозвучен, колонки фонят? – то ли еще будет. Так ли еще мы поговорим! Сколько нас еще по подвалам, по станциям юных натуралистов! Я не говорю ни о какой революции –
* * *
Осушив бутылку на три четверти, охранник заскучал. Ничто так не напоминает об одиночестве и неудачливости, как одиночное пьянство. Хоть словечком с кем-нибудь перекинуться. Почесав репу, он решил запереть дверь – все равно в такое время на станцию никто не придет – и прогуляться в подвал к этим разгвоздяям. Не то, чтоб ему нравился этот грохот, который они выдавали за музыку, но в обществе все веселей.
Поначалу наше пьяное теплое настроение даже немного заразило его. Он даже скорчил доброжелательную гримасу и пару раз потряс головой, изображая нас, потом тихо сел на стульчик, закурив сигарету, и принялся слушать. Кто-то даже выпил с ним. Время шло, в голове шумело, бедлам все разрастался и разрастался. Орущая музыка стучала ему по мозгам, и прыгающие в полумраке фигуры плыли перед глазами. Постепенно все это начало его раздражать. Его раздражало непонятное ему веселье, непонятное поведение, непонятные юнцы, которые жизни не нюхали, а занимаются какой-то хуйней. А главное, что ровным счетом никому до него не было дела – все самозабвенно прыгали себе и вопили как обезьяны. Раздражение его росло, и он поднялся и направился к нашей беснующейся груде.
Не знаю, что уж там произошло, наверное, кто-нибудь его случайно толкнул, но только через минуту он уже носился по залу, размахивая дубинкой, круша все, что попадалось ему под руку – бутылки, аппаратуру, людей. Говорил я, нечего было ему водку ставить! Музыка прекратилась, народ стал ховаться по углам, тихо хихикая и прихватывая от греха бутылки и инструменты. Кто-то в пьяном задоре выяснял с ним отношения. Особых разрушений, конечно, он не причинил. Двинул кого-то, да бутылку разбил. Вскоре, естественно, опомнился и испугался. Но, так как исправить ничего уже было нельзя, он смачно плюнул на пол, рявкнул: «Чтобы через десять минут здесь никого не было,» – и ушел. В общем, он скорее повеселил нас. Глеб, так и вовсе был в восторге – драка с охраной непременно входила в его представления об идеальном андеграундном сейшене.
Но шутить не стоило, и мы действительно решили слинять. Мы быстро прибрались, музыканты смотали провода и зачехлили инструменты, и вскоре, прихватив остававшуюся водку, мы с Глебом и Владом уже шли по улице, думая, где бы обмыть такой удачный день.
ПРОСТО, КОГДА Я ПЕРВЫЙ РАЗ ПОПРОБОВАЛ, МНЕ ПОНРАВИЛОСЬ!
Влад был старше нас на три года, то есть, по сути, уже взрослым дядей. Происходил он с Урала и до того, как поступить к нам на физфак, еще два года учился у себя на родине. В отличие от нас он еще успел основательно подышать воздухом Советской страны, тогда как мы видели ее словно из окна уносящегося поезда, не задумываясь, что больше поезда по этой нерентабельной дороге не пойдут, и, стало быть, мы видим ее последними.
В советское время Влад работал в комитете комсомола (а наше поколение было первым, которое не пошло в комсомол). За общение с разными неблагонадежными личностями его из комитета комсомола турнули и даже вызывали в КГБ. Вероятно, с тех пор он ощутил себя маргиналом и нонконформистом. Сегодня от темного комсомольского прошлого не оставалось и следа; в тесной прокуренной общажной каморке, где Влад в черной майке и черных джинсах, с неизменной сигаретой принимал нас за бутылкой водки, витал исключительно диссидентский дух.
-Зачем тебе революция, Глеб, – говорил Влад сквозь клубы дыма. – Ты думаешь, ты сможешь быть революционером? Революция чистыми руками не делается, а ты хочешь чистеньким выйти. Ты думаешь, ты сможешь убить человека? А без этого ничего не получится. Это только говорить просто.
-Почему у тебя революция обязательно ассоциируется с убийством?
-Да потому что. Потому что если уж идти, то надо идти до конца. И нечего себя утешать, что у вас все выйдет лучше чем у других. Что, ты думаешь, все так радостно и примут твою революцию? Революции без крови не бывает.
-Ну значит, будет кровь. Мир настолько заплыл жиром, что немного крови ему не помешает. Раньше же пускали кровь больным.
-Ну и зачем? Чего ты добьешься этой кровью? Только новой крови!
-Мы построим новое общество! Основанное на других принципах, а не на потреблении. Влад, ты же сам ненавидишь бюргеров.
-Ненавижу. Но это общество не изменить, этого ты не понимаешь. И никакого другого общества ты не построишь.
-Почему не построишь-то?
-Да потому. Потому что много раз пробовали. Потому что люди есть люди, и все, что им нужно – это хлеба, секса и не слышать свой безумный страх смерти.
-И что же нам тогда делать?
-А ничего. Нам не остается ничего. Только умереть. Но мы можем умереть красиво.
Это Влад уже когда-то говорил.
-Умереть… Красиво… Все это загнивание. Надо жить. И бороться.
-За что бороться? Что ты можешь нового предложить?
-Новое общество!
-Какое общество? Это все слова. Фашисты тоже предлагали новое общество.
-Предлагали. Но у них не получилось. Потому что это сложно – построить новое общество. Но они хотя бы попытались.
-Ого! Да ты уже фашистов начал воспевать! Уж этого я от тебя не ожидал!
-А что? Фашисты действительно хотели создать новый мир. У них была идея. Гитлер, между прочим, был неудавшийся художник!
-Вот уж точно, что неудавшийся.
-Они все хотели сделать красиво. В СС, например, хотели ввести рыцарский кодекс.
-Какой кодекс! Ты сам хоть понимаешь, что говоришь? Душегубки, концлагеря, холокост! Это, что ли, рыцарский кодекс?
-А что холокост! Это евреи сами раздули, как всегда, что они самый многострадальный народ, все вокруг них и носятся! Кому они на хуй нужны на самом деле!
-Угу. И концлагеря тоже раздули, и Освенцим?
-А ты, что, правда, веришь, что были концлагеря?
Тут Влад опешил, и возникла пауза.
-А почему я не должен в них верить?
-Да потому что это все советская пропаганда! У нас и не такое придумывали! Что там на самом деле было, никто и не знает.
-Советская пропаганда?! Да весь мир заклеймил фашистов! На Нюрнбергском процессе не только советские выступали. Есть документы, свидетели.
-Трудно, что ли, все это сфабриковать? Не только советская пропаганда поработала. И американская. Все хотели сделать из фашистов пугало.
Повисло молчание.
-Одна была у Гитлера ошибка, – продолжал Глеб, – это, что он на нас попер.
Влад был настолько поражен и расстроен этими теориями, что на некоторое время полностью впал в безмолвие. Он просто превратился в неподвижное наглядное пособие по экзистенциализму, излучавшее ужас, смятение, отчаянье et cetera (далее см. по Словарю современной философии).
-Это кошмар! – протяжно картавя, воскликнул он, сопровождая восклицание всем арсеналом своих нервных жестов, когда Глеб пошел за сигаретами. – Ты понимаешь, что это кошмар? Это уже реальная угроза фашизма.
-Да ладно уж там, брось.
-Что, брось? Если уже и Глеб такое говорит!
-Да мало ли, чего Глеб говорит! Глеб чего только не говорит!
-Угу. В Германии тоже все так начиналось. С разговоров в кабаках. Их тоже никто всерьез не принимал.
-Не драматизируй.
-Послушай, мы должны готовиться. Мы должны объединяться!
-…
-Ты понимаешь, когда они придут к власти, они всех нас перебьют по одному, мы ничего и не узнаем. Мы должны держаться вместе.
-Когда еще они придут к власти!
-Мы должны держаться вместе. Мы же интеллектуалы. Мы должны противостоять им. Да… Я чувствую, надо еще выпить после такого. Сейчас Глеб вернется, пойдем за бутылкой.
Но Влад был так выбит из колеи, что следующая бутылка не принесла ему никакого облегчения. Он нервно курил и молчал, пока мы с Глебом вели далекие от политики беседы. Вдруг он вскочил и сказал:
-Я хочу кокаин.
Он направился к выходу.
-Влад, ты куда?
-Мне нужен коваин.
-Ну что ж мы можем поделать? Подожди, Влад.
-Вы сидите здесь, если хотите.
Глеб поднялся было со стула, но Влад уже хлопнул дверью, и когда Глеб выглянул в коридор, Влада уже не было видно.
-М-да, – сказали мы и молча выпили.
В общем-то, было понятно, что далеко он не уйдет.
Далеко он и не ушел. Через несколько минут я приоткрыл дверь и увидел его. Он сидел на подоконнике и задумчиво курил, стряхивая пепел на штаны.
-Влад, – позвал я.
Влад, молча, отмахнулся страдальческим жестом. Наш декадент всегда был в душе склонен к дешевой пьяной сентиментальности.
-Вернулся, – сказал я Глебу.
Через минуту мы услышали за дверью звук падающего тела.
Только тут я, наконец, понял, – я всегда медленно соображаю, – что Влад уже давно впал в оболочку.
Слово «оболочка» Влад сам придумал, чтобы охарактеризовать особенности своей крайней степени опьянения. Дело в том, что с определенного момента мозг Влада отрубался, но тело продолжало ходить, говорить, пить и даже принимать неожиданные решения. Сам Влад участия в действиях своего тела уже не принимал, ничего про них не знал, и отвечать за них отказывался. Люди, хорошо его знавшие, могли определить, когда вместо него начинала жить оболочка по его речи, которая, хоть и оставалась вполне отчетливой, по содержанию превращалась в сюрреалистический литературный авангард, причем ее потоки всегда прерывались вот так неожиданно звуком падающего тела.
Когда мы под руки вводили Влада в комнату, он, и без того-то тощий, а сейчас с совсем уже запавшими чертами, с полезшей щетиной, с блестящими беззащитными глазами был похож на вороненка, вывалившегося из гнезда.
-Да что с вами говорить, – бормотал он, пока мы его несли.
ВЫ ДАЖЕ ЕГО НЕ ПРОБОВАЛИ!
Мы усадили его за стол, и он уронил голову на руки. Вскоре он зашевелился.
-Мужики, – чуть не плача, затянул он. – Поехали.
-Куда?
-У меня знакомая. На Рижке. Она нас впишет. У нее и выпить можно, и вмазаться. Правда, кому-то придется с ней переспать. Но это я могу взять на себя.
-Да куда тебе сейчас ехать, Влад!
-Поехали. Ну я поеду один.
Не шевельнув ни единым мускулом, Влад вместе со стулом тяжело повалился на бок.
-Похоже, надо его спать укладывать, - сказал Глеб.
-Да уж.
Мы аккуратно подняли его и повели к кровати.
Влад, похоже, не воспринимал уже вообще ничего .
-Мужики, - жалобно и монотонно бормотал он. – Ну давайте еще бутылочку возьмем, посидим.
-Тихо, тихо.
Глеб заботливо укрыл Влада одеялом.
-Да я знаю, - донеслись до нас глухие невнятные стоны. – Просто, когда я первый раз попробовал, мне понравилось…
Стоны сменились храпом.
-Ну дела, - сказал Глеб.
УНИФОРМА, КАК СРЕДСТВО САМОВЫРАЖЕНИЯ.
Fin-de-siecle, время перемен, время разрушений. Что готовит нам грядущий век? Куда, куда несет нас словно ссохшиеся ржавые листья неумолимый опьяняющий ветер времени?
Капитальные прогнившие стены, охранявшие эпоху, рухнули и погребли ее под собой. Мы остались на пустыре перед грозой, одинокие и беззащитные, подобно обезумевшему Лиру; мы снова должны по-своему разыгрывать трагедию вывихнутого века.
Но уже пришло новое племя, племя кока-колы, которую они пока, в своем варварском избытке сил используют, чтоб запивать водку. Он все-таки пришел, обещанный хам, долгожданный гунн, победивший плебей, надежда коммунистической революции. Под грохот пережевывающих wrigley spearmint челюстей мы превращаемся в руины, в ископаемый хлам, все наши книги, слова, первые поцелуи в подъезде - эти челюсти перемелют все. Вкус к жизни покидает жизнь. Мыльные оперы вместо книг, хот-доги вместо хлеба, ди-джеи вместо музыкантов. Пластиковые тарелки, стерилизованные улыбки, силиконовые груди.
Но растет и другое племя, страшное племя, поколение детей выросших в нищете. Они уже не помнят социализма, они ничего не слышали об Освенциме, единственное, что им известно - это ненависть. И уже повисают над страной апокалиптические знамения - бритая голова, свастика на стене, черный серп и молот. О, они еще поднимутся дикой ордой и сметут нас, и не все ли равно, кто первым попадет в этот ураган - негры, евреи, спекулянты? Воздух наполняется гулом этой орды, темной лавины, в которой не различишь лиц - одни бритые затылки, тяжелые ботинки, сбитые кулаки. Униформа, как средство самовыражения? Людей губит дурной вкус.
ЖИЗНЕРАДОСТНАЯ ТУПОСТЬ, БУДДИЙСКИЙ ЛАМА…
И ОТСУТСТВИЕ ЖЕНЫ.
Леша Певцов так и не восстановился из академа. Он с самого начала знал, что не восстановится, но ведь так спокойно укрыться во всяких «а вдруг», «там видно будет», «еще есть время». Все эти месяцы мысль о восстановлении маячила черным пятном в уголке его сознания, но он упорно отмахивался от нее. Подошла весна, лето, началась сессия, а Леша все не приходил в Alma Mater. Ему до того осточертел этот физфак, высшая математика, практикумы, экзамены, и от мысли вернуться ко всему этому ему становилось тошно. Прошел один экзамен, другой, близились пересдачи, двоечники и всякие распиздяи нервно бегали по факультету, нося в учебную часть липовые справки и объяснительные записки, все гудело, а Лешу не было видно. Экзамены прошли, факультет опустел, только особенные бедолаги еще носились по пустынным коридорам, в сотый раз сдавая какие-нибудь методы матфизики, Леша так и не появился. Наконец, в начале июля, зайдя на факультет, он с облегчением прочитал около учебной части приказ о своем отчислении. С физфаком было покончено.
На самом деле облегчения никакого от этого не было, как он прекрасно понимал. Теперь ему предстояло разбираться не с деканатом и упертыми экзаменаторами, а с вооруженными силами. У него уже был подобный опыт. После школы Леша проучился один семестр в МАИ, потом тоже не выдержал и ушел. Тогда спасли родители, у которых были какие-то знакомые в военкомате, которым они отстегнули какие-то нехилые бабки, и получили неподкрепленное никакими гарантиями обещание, что его не тронут. Теперь, значит, снова нужно было разыскивать этих знакомых и отстегивать им уже больше бабок, и снова не получать никаких гарантий. От греха Леша уехал на дачу. Там он провел несколько недель в счастливой недосягаемости от военных, бродя по лесам и не зная, что делать дальше.
Это было уж точно самое безрадостное Лешино лето. Стояла жара, Москва плавилась, народ в прилипших к телу провонявших рубашках издыхал, спасались только холодным пивом. Ежечасно со всех вокзалов отходили поезда во всех направлениях – кто на Север, к моим любимым озерам, болотам и сопкам, кто на юг к морю и пляжам. Леша сидел на даче. Его грыз страх. Никогда он не думал, что так живо будет понимать настроение сталинской эпохи – завтра придут за тобой.
Потом вопрос с военкоматом утрясли, естественно не получив никаких гарантий, и Леша вернулся в московскую парилку. В Москве он стал устраиваться на работу. После нескольких недель поисков знакомый сосватал его в юридическую фирму с многообещающим и невразумительным названием «Шанс».
В девять часов утра Леша стоял на проходной по указанному ему адресу и звонил по указанному ему телефону. Скоро за ним спустились и провели в офис.
В офисе все кипело. С непривычки нельзя было разобрать в чем состоит суть кипевшей деятельности, но народу было полно, все суетились, листались и ходили по рукам толстые папки, гудели компьютеры. Лешу подвели к молодой даме – оказалось начальнице, – с кем-то сосредоточенно беседовавшей, и попросили подождать. Ждать пришлось недолго. Вскоре дама, повернувшись к Леше, сказала своему собеседнику:
-Ну вот тебе помощь.
Собеседник был молод – лет двадцати семи, – подвижен и шумен. Он скользнул по Леше глазами.
-Ну что, поехали! – громогласно сказал он ему, сунув под мышку кипу конвертов.
Леше, который, вообще-то, ожидал, что с ним сначала хоть познакомятся и введут в курс дела, ничего не оставалось, как догонять этого колоритного типа, который уже стремительно несся вниз по лестнице.
-Вообще-то, - на бегу объяснял назвавшийся Сашей тип, оказавшийся еще и на редкость болтливым, - у нас все законно, но в рай ты, если будешь у нас работать, не попадешь.
К этой Сашиной манере туманно и неточно выражаться, как и к его светившейся в каждом движении жизнерадостной тупости Леша привык быстро.
За время пути в метро Саше удалось объяснить, в чем было дело. Фирма занималась регистрацией автостоянок, то есть посреднической деятельностью. Поскольку такая деятельность облагается налогом, а налоги платить никому не хочется, фирма занималась этим нелегально, и основной работой курьера было всячески обманывать чиновников и давать им взятки. Как выяснилось – что несколько позабавило Лешу – подобная нелегальная деятельность была настолько общепринята, что чиновники никогда не сомневались, что их дурят, к тому же многие из них попросту знали всех таких курьеров в лицо, поэтому они в свою очередь видели своей задачей раскрыть обман или выбить себе взятку побольше. Сам Саша явно получал удовольствие от этой требовавшей немалой изворотливости работы, раскрывавшей все его творческие черты.
В автобусе Саша выдал Леше конверт с рядом документов, бегло перечислив их, – их смысла и предназначения он явно не знал – и скупо проинструктировал Лешу, чего ему вообще делать, и какие могут возникнуть проблемы. Сам Саша, как Леша имел впоследствии возможность убедиться, никогда не вникал в тонкости предстоящих ему дел, полагаясь на импровизацию, настойчивость и непреодолимое обаяние.
-Ну давай, с богом, я жду тебя на улице, - сказал он Леше, показав ему нужный кабинет, и хлопнув по плечу.
Не смотря на внутренние колебания и дискомфорт, которые испытал Леша, входя в кабинет, ему удалось без единой оплошности всучить нужную бумажку нужному человеку. Саша радовался как ребенок.
-Это потому что ты новое лицо, - объяснил он.
Они пошли к остановке.
-Ты не куришь? – спросил Саша, доставая пачку.
-Нет.
-Уважаю. А я вот курю. Петр Первый. Кстати, хорошие сигареты.
Он физически не мог молчать.
-Ты смотри какие телки. Ха-ха, ну и страшилы!
Через минуту:
-Ну и жара. Эх махнуть бы сейчас за город, да?
Леша не ответил.
Так был начат рабочий день и продолжался он в таком же духе. Леша с Сашей катались на метро из конца в конец, тряслись в автобусах, сидели в очередях, попеременно совались в кабинеты и всеми правдами и неправдами подавали дела. Все это время Саша не переставал тараторить. Он, захлебываясь, рассказывал, как весело и дружно они живут в своей фирме, какие веселые истории случались с ним и его товарищами на этой работе, и как они из них выкручивались, как они уходят от проверок, и т.д., и т.д. Саша был неистощим.
-Вот знаешь, например, у кого мы арендуем офис?
-У кого?
-У буддийского ламы! Им буддистам как религиозной организации бесплатно дают помещение, а они его сдают! Ха-ха, так что не одни мы тут на руку не чисты. Уж и пьет же этот лама, я тебе скажу!
Было очень жарко, Леша был замотан, и от Сашиной болтовни у него гудела голова.
-Ты, кстати не женат?
-Нет.
-Это хорошо. А то у нас есть тут пара женатых ребят! А у нас, знаешь, как традиция, мы каждую пятницу после работы идем пива попить всей фирмой. У нас даже свое специальное место есть, мы его клубом называем. Эх, вообще любим поколобродить! Компания у нас хорошая. Так допоздна бывает гуляем, еле на метро успеваешь! Так этим ребятам – никакой радости. Жены их не отпускают, они домой едут. Ну и потом, если, что где подвернется – сам понимаешь – они уж вроде как и ни при деле. Хорошо, что ты не женат.
-Угу, - Леша задумчиво согласился.
-А в армии не служил?
-Бог миловал, - мрачно ответил Леша.
-Это точно, что миловал! Как у нас говорили: Не попал в армию – радуйся, а попал – гордись!
Очень кстати. Очень верно.
Саша его достал.
Так Леша начал работать курьером. Нельзя сказать, чтобы эта работа сколько-нибудь ему нравилась или отвечала его интеллектуальным потребностям, но делать что-то надо было, чтоб не сойти с ума. День за днем он мотался по учреждениям, сидел в очередях, давал взятки, вечерами по-прежнему ходил в Музей кино. Жизнь входила в свою однообразную колею, не самую лучшую, конечно, колею, совсем не лучшую, но, все таки, все как-то устаканивалось. По-прежнему все было неясно и шатко, призрак армии маячил за каждым углом, по-прежнему плохо засыпалось по ночам, и голова гудела, но, все таки, было легче. Он привыкал. Лето закончилось, и еще раньше – мучительная жара; Москва тоже возвращалась к обычной жизни.
Может и не стоило бросать?
НЕИСТРЕБИМАЯ ЛЮБОВЬ.
Однажды позвонила Света.
-Привет.
-Привет.
Не ждали… Леша терпеть не мог объяснений и всегда старался уходить от них.
-Как дела?
-Прекрасно.
Еще несколько незначащих вопросов в том же духе.
-Ну как, восстановился?
И она туда же. Всем надо знать.
-Нет.
-Как нет?
-Вот так?
-И как же теперь?
-Никак.
-А как же армия?
Ненавижу.
-Ну уж как получается.
Пауза.
Наконец решилась:
-Чего не звонишь?
Ну что тут ответишь? Как будто так не понятно! Прошла любовь, завяли помидоры.
-Занятой я теперь человек. Работаю.
-Работаешь? Где?
Долгие объяснения, где он работает.
-Па-анятно. – Пауза. – А вообще чего делаешь?
Гениальная формула!
-Да не знаю. Живу помаленьку…
Пауза.
Еще раз решилась:
-Знаешь, что завтра у Славнова день рождения?
Вообще-то он этого не знал, хотя и помнил, что это где-то осенью.
-Теперь знаю.
-А я туда собираюсь. Пойдешь со мной?
-Но он меня как-то не звал…
-Да о чем ты! Он никогда никого не зовет, ты, что, его не знаешь? Он всегда ждет всех. – Секундная пауза. – Я тебя зову!
Вот это уже совсем решительно.
Тут и надо отказаться. Извиниться, если что не так, попрощаться и повесить трубку. И покончить с этим.
-Ну я не знаю, как там у меня с работой…
-До скольких ты работаешь?
Ну и назойливость!
-До семи.
-Давай встретимся в восемь на Коньково, у Славновского выхода.
Ну откажись, откажись! Хотя на день рождения к Славнову он, пожалуй, сходил бы. Ладно.
-Хорошо.
* * *
Ветер, ветер шумит в верхушках деревьев, метет улицы, все подхватывает, кружит и швыряет, срывает с насиженных мест. Осень пришла. Все вокруг зашевелилось, засуетилось, полетело на тревожном ветру, заспешило жить, разбуженное предвестием смерти. Волнение наполнило душу. О, моя осень! Кровавое золото увядания! Надрывная песня неутоленной любви!
Сердце проснулось и гонит, гонит меня, а куда – нет ответа. Ни в шелесте листьев, ни в тревожном гудении ветра, ни в плачущем шепоте дождя. Нет мне пристанища.
Осень, незаживающая рана, немолчный зов красоты! Когда же мы наконец отряхнем пыль будней и, откликнувшись на этот зов, пойдем за ветром? Чтобы бродить в осеннем лесу, зарываясь ногами в палую листву, и, заблудившись среди голых деревьев, всем своим существом ловить каждый шорох, каждый вздох, пылающие краски, пронзительную безнадежность октября. Слушать рыдания природы, окунуться в них с потрохами и самому рыдать, рыдать влюбленно от всего невысказанного и непостижимого. Там, там, в этом осеннем лесу живет наша недоступная свобода, наша ненайденная мудрость, томятся и стучатся на волю ненаписанные песни, блуждают, теряясь в шуршании ветра, наши настоящие чувства. Там полыхает кровоточащим багрянцем листьев наша неистребимая любовь.
BREAK ON THROUGH TO THE OTHER SIDE.
И выступили и двинулись и до сих пор нас не остановили до сих пор у них ничего не получается ха! и не получится нет ребята нас хуй победишь а говорили говорили все это не серьезно потому что сами только и могли что на кухнях по пьяни базарить нет чтобы выйти на площадь все посмеивались думали мы так и будем на митингах орать думали что все как они будут пьяными интеллигентскими соплями растекаться не верили да самому не верится неужели это на самом деле? неужели это со мной? ну, Глеб, занесло тебя что же дальше-то будет?
А вдруг он не придет? уже семь минут а он никогда не опаздывал на стрелки он может не придти не звонил ведь гад почему не звонил? не придет не придет не любит и сказать не мог фуфло он а не мужик а говорил-то вот этот парень тоже ждет интересно кого? давно ждет не меньше чем я ну ему-то положено он все-таки мужик ну вот он наконец сейчас я ему выскажу что ж ты черт это не он сколько народу-то валит и валит а вон не он там? да не он не он что ж везде так наплевано-то не придет ведь надо уходить сейчас выкуриваю эту сигарету и ухожу
а почему не должно вериться? все когда-то бывает в первый раз в семнадцатом году тоже поди не верилось так и делается история а как мы прорвались через тех омоновцев! не догонишь а через следующих прорвемся? черт ведь когда-то это должно кончиться За Родину! За Россию! кажется сейчас проснешься и все нет не сон не сон чем же это кончится? а если… За Ро-одину! значит вот как это бывает когда же нас остановят эх занесло тебя! на обломках самовластья напишут наши имена блядь ведь нас перестреляют как щенков
осталось несколько затяжек его все нет уже пятнадцать минут девятого чтоб я ждала! ну еще три затяжки и ухожу ну еще эту тут уже фильтр пошел не придет давно надо было уйти нечего было звонить интересно они уже сели за стол? уже небось все пьяные? двадцать одна женщина за ночь как бы не так и трахается он плохо ух когда он придет я ему скажу смотри-ка а этот дождался у как они рады встрече хм девка-то у него страшная ну вот и они ушли
А она уже пятнадцать минут ждет некрасиво конечно ну ничего потерпит не растает я же терплю ей-то армия не грозит ей чего? что за назойливость что за несносность должна же понимать что все кончено ну и нечего дергаться как медленно читает этот мужик рядом со мной первый раз перевернул страницу по слогам что ли? интересно чего читает? обложку не разглядеть не иначе Александра Маринина какая-нибудь интересно еще ждет? пересадка ну вот так и не узнал чего он читал если прямо сейчас поехать есть шанс застать в случае чего у Славнова догоню в какой он квартире-то живет? ну и давка нет уж «Последнее танго в Париже» я пропускать не буду я ж не виноват что у нее никто трубку не взял
а как тогда в столовке собирались баррикаду делать где уж там они сделают! эх Влад тебя бы сюда сейчас вот бы понял что почем кокаин ему нужен декадент сидите ведь все и кисните по углам каждый в своем квадрате боитесь наружу выглянуть спустить тормоза плюнуть на все оторваться бежим бежим вот это веселье вот это да Break on through to the other side
третья сигарета уже дурно ну когда же ну пожалуйста чтоб я так ждала не придет чтоб я так унижалась ну ничего он еще попляшет ну сейчас пройдет вот та бабка и ухожу интересно чего эти бомжи тут делают целый день? сколько здесь была они всегда тут им же надо где-то еду добывать еще пять минут жду что же я в ней находил в этой психопатке девочки с физфака это все-таки особая порода да и мальчики какое-то сборище шизофреников как же я мог принцип нарушить на физфаковскую клюнуть эх достало меня все это достало что за дурацкая жизнь что за дурацкие бабы за что только это на меня не видеть бы ни хрена всего этого уехать к черту на рога в Африку в Париж ах Париж последнее танго как я только оказался на этом физфаке и все это а ведь в ногах валялся не придет не придет как мальчик как девственник какой-нибудь жениться предлагал тоже мне дон Жуан порядочная девушка не может столько ждать ведь ясно ну мало ли что вдруг задержался на работе давай же вот и пятая минута кончается неужели я пойду одна спустить тормоза Break on through to the other side да надо было английский учить у Славнова день рожденья жалко не попаду ха-ха они уже небось все пьяные они-то не пойдут на штурм вперед ура-а-а-а-а-а-а-а стреляют правда стреляют этого не может быть показалось ура-а-а опомнись это же мясорубка эх вперед вперед отступать поздно вынесет зачем я здесь он все-таки не пришел и так было понятно что не придет еще когда я звонила никогда не думала что так унижусь дура ведь это же не любовь ведь сама знаешь обман игры вон докуда доигрался тут уже не игры ну не трусь ты еще слишком молод чтобы просто так умереть мы им еще покажем мы с ними поговорим драться так драться стрелять так стрелять ух как кровь стучит в ушах странно уже не страшно вон за этим чуваком неужели все это правда кто меня ударил по спине совсем не страшно вперед что это асфальт приближается медленно медленно асфальт переворачивается любить так любить лечить так лечить все перевернулось небо над головой темное засвеченное фонарями звезд не видно пальба гулять так гулять как странно совсем не страшно стрелять так стрелять да что привязалась эта идиотская песня Розенбаум козел да какая разница ну и мысли лезут в голову черт возьми ведь я давно лежу засвеченное небо плывет умирать совсем не страшно все плывет когда тонут видят всю жизнь перед глазами ни хрена не вижу перед глазами ладно надо выбираться ведь это конец вспышки вспышки залпы а звезд не видно ничего не видно неужели
* * *
Смерть вползает в жизнь из тени незаметной червоточинкой, страшной сказкой. Сначала она бывает только в книжках, только в кино. В полных ужаса размышлениях. Бывает, по телевизору ты видишь похороны, в газетах мелькают незнакомые лица в траурных рамках. Потом она стучится настойчивей – вдруг умирают твои знакомые старики – что ж, они пожили свое. Друзья не умирают, любимые не умирают. Потом она подступает ближе. Червоточинка разрастается и вдруг разверзается огромной трещиной через всю жизнь, зияющей пропастью. Ты привыкаешь к смерти как к сигарете перед сном. Вольно господину Хайдеггеру рассуждать о свободе перед лицом смерти, но что прикажете делать, когда она уносит тех, кто тебе дорог? Уходят лучшие, чем ты. Позади тебя такой оглушительный ряд утрат, выстроенный ею в своем победном шествии, что твой собственный уход выглядит среди них не более чем незначительной досадной деталью.
БЕСПОРЯДКИ В ГОРОДЕ. Я НА МНОГОЕ СПОСОБНА!
ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ КОНЧИЛСЯ.
Славнов, строгавший сейчас какой-то салат, начал праздновать еще с утра – вечером-то может нажраться каждый дурак – поэтому был уже не в меру румян и говорлив. В кухне толклось уйма народу, как всегда значительно больше, чем нужно, чтобы помочь все приготовить, так что в основном все мешали друг другу, трепались, курили и выпивали. Славнов считал, что именно в этом и состоит смысл любой готовки, и что порядочные люди всегда собираются на кухне. Дым стоял столбом, то в том, то в другом углу то и дело гремели залпы смеха. Света сидела на табуретке, не принимая участия в разговорах, и так и курила одну за одной, как начала еще у метро. Не пришел.
-Ну, что-то готовка затягивается, я предлагаю выпить, - сказал Славнов.
Шумное одобрение, долго распределяют рюмки, разливают, долго долго чокаются, опять говорят, забывают, что хотели выпить, снова чокаются, наконец выпивают. Не пришел.
Заняться готовкой, развеяться, забыть?
-Народ, давайте-ка из кухни все, кто не готовит. Не мешайте.
Бурное несогласие, настойчивое выпроваживание, некоторые все-таки уходят, потом потихоньку возвращаются, Славнов, давно забывший про салат, сказал, что никуда не уйдет. Постепенно начинаешь увлекаться, растворяться в салатах, посуде, сигаретах, промежуточных выпиваниях, включаешься в разговор. В голову ударяет.
Звонок. Пришел Кешка. С порога:
-Вы знаете, что в стране происходит?
-Что?
-Ты бы хоть поздоровался.
-Ты бы хоть именинника поздравил! – вваливается Славнов в прихожую.
-Здорово, Серега, - задекламировал, дурачась, Кешка. – Поздравляю тебя с днем варенья. Вот тебе подарок. – Бутылка, конечно, что еще? – Ты знаешь, чего в стране происходит?
-Чего?
-Путч!
-Опять?
-Эка невидаль!
-Кто устроил?
-Какой путч? Эй, братва, об чем тут речь?
-Включайте телевизор скорее, там все показывают, - сказал Кешка.
Заинтересованный народ кинулся к ящику. Там действительно показывали – какое-то невразумительное месиво из бронетехники и дубасящих друг друга людей, некоторые из которых были в форме. Понять по-прежнему нечего нельзя было.
-Так вот почему Глеба нет!
-Да, теперь все понятно.
-Кстати, а где же Леха Певцов?
Кстати где?
Поскольку ни из Кешкиных сбивчивых объяснений, ни из того, что показывали по телевизору, ничего так и не прояснилось, Славнов пошел звонить разным знакомым. Но и его объяснения, когда он вернулся, тоже не отличались ясностью.
-Ну, какие-то там беспорядки в центре. Ничего особенного. Стреляют.
Ничего особенного!
Он потерял к этому интерес.
-Надо такое дело обмыть, - решил он в конце концов и пошел на кухню.
Народ разделился между телевизором и кухней. Наконец, можно было готовить спокойно.
-Так, ну вообще, пора уже и за стол садиться, - засуетился Славнов. –Что они там в ящик уткнулись?
-Да расслабься, ничего еще не готово.
-Как не готово? Сколько ж можно? Мы же, все-таки, сюда не готовить пришли.
Суета, гудение о политике, готовка. Выпивка. Леша отодвинулся куда-то в угол сознания, исчез в табачном дыму.
-Так, давай, Серега, накрывай на стол. Тарелки носи.
-А бутылки?
-И бутылки тоже.
-Ну наконец-то!
Славнов довольно схватил бутылку и стаканы и понес к столу.
-Эй, народ, кончайте охуевать! За стол садимся. Что, путча никогда не видели?
Потихоньку со скрипом на стол накрыли, народ оторвался от телевизора, все еще переполненный случившимся, расселись.
-Ну что, наливайте.
-Давайте тост!
-Кто скажет тост?
-Нет, нет, я не буду.
-Друзья! В этот знаменательный день мы собрались…
Тосты, тосты, возлияния, смех. Через час путч был начисто забыт, сметен раскатами смеха и звоном стаканов. Народ расползся по всей квартире, по-прежнему тяготея к прокуренной кухне, на кухню принесли гитару. Света была в дым пьяна. Ей было весело и уютно.
Ну что, Леша, Леша, Леша. Кинул ты меня? Кинул, сволочь… Ну и хрен с тобой.
Она и не ожидала, что так быстро остынет. Спиртное на нее действовало веселяще и возбуждающе. Ни обид, ни воспоминаний, ни любви. Что ей Леша, когда столько классных мужиков вокруг. Я бы могла сейчас с любым из них. Не все ли равно? Я на многое способна! Как хорошо, что она все-таки пришла.
Она любила пьяное состояние с его свободой и жаждой деятельности, когда все зыбко и призрачно, и нечего бояться и стесняться. И ничего не значат ни далеко идущий флирт, ни случайные объятия. Господи, мы же современные люди.
Вообще-то, она была сексуально возбуждена, и ее подмывало что-нибудь отколоть. С кем бы заиграть?
На кухне около гитары образовался круг любителей пьяного пения. Света с восторгом вклинилась в него. Она обожала гитару и пьяное пение. Э-эх, как здорово! И какой же Леша все-таки дурак. Она увлеченно принялась подпевать.
Славнов со своей вечной ехидной рожей, сам изрядно пьяный, что-то нашептывал на ухо Цымбалу, косясь на Свету, на что тот довольно кивал и давился смехом.
-Эй, вы чего шепчетесь? Обо мне?
-Нет, нет. Ничего. Все в порядке.
-Давайте-ка лучше выпьем!
-Правильно.
Тоже мне, расшептались. Сами хороши. Да пошли они, шептуны, я женщина современная.
-Будем здоровы.
О! Кешка! Кешка, пьяный, родной, расплывшийся. А что Кешка? Почему бы и нет? Не все ли равно, он или кто другой? Это будет прикольно. Когда-то это надо было сделать.
Кешка, лучившийся довольством и добродушием со стаканом клюквенного аперитива в руках (который он сам для себя и купил, потому что с годами желающих пить эту гадость все убавлялось и убавлялось) слушал пение, постукивая в ритм по столу. Света, тоже с рюмкой в руке, вспорхнула с табуретки и воздушно приземлилась на Кешкин стул.
-Ты не подвинешься?
Стрельнуть глазами, зазывно улыбнуться. Интересно, как он отреагирует?
Но Кешка, как и следовало ожидать, подавив конфуз, подвинулся и принял Свету под свое крыло – словно такое случалось каждый день – положив руку на спинку стула, чтобы освободить место. Свете все больше и больше нравилась ее затея. Вдвоем на одном стуле было тесно, и она тихонько прижалась к Кешке. Кешка сделал вид, что ничего особенного не происходит. Он, конечно, долго решался, но все-таки перенес руку со спинки стула на ее трепещущие плечи.
Ну вот видишь, а ты боялся! Интересно, как он будет вести себя в постели? Света до сих пор сама не отдавала себе отчет, всерьез ли она проделывает все это, или прикалывается.
Медленно, но верно Кешка обнимал ее все крепче и уверенней, и она все податливей и нежнее льнула к нему. Он, в общем-то, плохо представлял, что делать дальше. Он и так был на верху блаженства. Ах, как это было упоительно! Ее волосы у моих губ, ее дыхание, вся она рядом, у меня в руках, и этот полумрак, и гитара, и аперитив! Неужели сбывается?
Ах, как мы хохотали про себя, перемигиваясь и тыча в них пальцами!
Света совсем размякла и забылась, ее уносило куда-то на волнах опьянения и возбуждения, ее клонило в сон. Кешка был уютный и мягкий. Полумрак и гитара убаюкивали. Так она и плыла бездумно по сладкому безбрежному морю, растворяясь в нем. Вдруг между вольных и мерных волн стали появляться буруны. Что-то неприятное поднималось по пищеводу к груди, к горлу. Начиналась буря.
О господи! она высвободилась из Кешкиных объятий и убежала.
Кешка не стал преследовать ее. Мало ли, что там у ней! Растроганный и умиротворенный, он, переполненный счастьем, продолжал подпевать нам и прихлебывать свой аперитив.
А зря. Через некоторое время Влад Свердлов, зайдя на кухню, объявил:
-Что ж, Кешка, не уследил за своей кралей? Выручать надо, совсем ей плохо.
Как совсем плохо? Кешка вскочил и двинулся в ванную.
Света висела на раковине под струей холодной воды и неудержимо блевала. Он нерешительно окликнул ее. Она с трудом подняла на него мутные глаза и то ли пробормотала, то ли знаками показала ему, чтобы он уходил. Кешка испуганно закрыл дверь. Когда он заглянул в следующий раз, вода уже не лилась, а Света, казалось, была без сознания. Он подошел к ней. Она посмотрела на него невидящим взглядом, даже не понимая, кто он такой, и безмолвно опустилась к нему в объятия. Он знал, что он сделает. Он понес ее в комнату. Ее обмякшее тело болталось у него на руках как тряпичная кукла, и когда он положил ее на диван безжизненно замерло. Как по заказу, в этой комнате еще никто не успел обосноваться. Она была пуста, в ней царили темнота и тишина, неожиданные после оживления на кухне. Кешка закрыл дверь. За стенкой раздавался хохот. Через незашторенное окно было видно, что город почти весь уже заснул; только два окна светились в доме напротив. Недолго решаясь, Кешка лег рядом со Светой и начал приставать.. Ах, невинный Кешка! С тем же успехом он мог бы приставать к бревну. Света непробудно спала, оживляя мертвый сон лишь изредка изрыгаемыми то ли стонами, то ли нечленораздельным бредом, и Кешка, чья неопытность так нуждалась если не в поддержке, то хоть в какой-то ответной реакции, расходовался в холостую. Он развернул ее к себе, пытался поцеловать, обнять, даже расстегнул какую-то пуговицу, но она по-прежнему лишь мычала что-то во сне, да изредка мотала головой. Наконец, устав и так ничего и не добившись, Кешка решил, что девушке надо отдохнуть, и прекратил свои беспомощные домогательства. Он еще свое наверстает! Ни на секунду не сомневаясь в долгожданной победе, он пошел на кухню.
Кухня встретила его градом вопросов и циничных шуток, которые он, хоть и строил брезгливые гримасы, на самом деле внутри воспринимал не без удовольствия. Мы тут же заставили его выпить, да он и сам был не прочь. Круг бодрствующих уже потихоньку редел, поэтому Кешка был как нельзя кстати, чтобы пополнить компанию. Все-таки такое длительное счастье и затем отчаянные домогательства видимо слишком взволновали его и продержали в слишком сильном напряжении, потому что он принялся за пьянство как-то уж очень активно. Он был горд и доволен собой и явно вырос в своих глазах. А мне пришло в голову, что вот уже больше года прошло с тех пор, как он рыдал у меня на плече, спрашивая, что ему делать, и вот ведь, все повторяется почти также, разве что чуть-чуть в других деталях, но с тем же результатом, и только один Кешка не понимает, что все повторяется. Многое изменилось за этот год, очень многое, но только не Кешка. И по ассоциации с этой мыслью у меня вдруг возникла другая – что юность прошла. Грустный праздник день рожденья.
Но с Кешкой мы просидели недолго. Подступало утро, бутылки пустели, все клевали носами, и надо было разыскивать спальные места и размещаться. Это тоже еще была задача – все места давно были заняты. С трудом после долгих ухищрений нам удалось кое-как втиснуться между спящих. Для Кешки, так вообще пришлось доставать походный коврик и класть его в коридоре. Так он и не дополз до дивана со Светой.
Наконец, все успокоилось. Город уже просыпался – кое-где зажигались огни, хлопали двери, начинали гудеть машины. А мы только укладывались! Нечего сказать, хорошо погуляли! Да в общем, действительно хорошо. Жаль только, что не все собрались. Леша жалко не приехал, а больше всего жалко, что Глеб не дошел, не уважил. Ну да ладно, пора было спать. День рожденья кончился.
ВРЕМЯ НЕ ЖДЕТ.
День за днем, день за днем, привыкать, выкручиваться, жить дальше. Утешаться, что все еще наладится. Где уж там! Думаешь: Ах если бы можно было вернуться назад, когда все еще можно было исправить! Но когда все можно было исправить? Тем летом, когда бросил физфак, или раньше, когда уходил в академ, или когда поступал? Может быть тогда, в пятнадцать лет, на Беговой, на перроне, нужно было пересилить себя и не побежать вместе со всеми, почти со всеми, а остаться с теми двумя, которых поймали гопники? Может быть еще раньше – в младших классах, в детском саду, при рождении? Ничего нельзя было исправить. Нельзя сделать так, чтобы юность продолжалась всегда. А ведь мы даже не заметили ее. Жизнь оказалась неудачной. Но у кого она оказалась удачной? Пожалуй, это кризис взросления, не иначе. Действительно ведь, все еще впереди, все еще может быть. Еще должно быть счастье, должна быть любовь. Только никогда не повторится то, что было, никогда ничего не будет так как тогда. Может быть я и любил ее – уже не помню. Налетит ветер – но не рыдания осени он несет, не муку воспоминаний, не тревогу несбывшегося – только уличный мусор. Я слышу, как время крадется за моей спиной.
Как быстро все прошло. Кто бы мог подумать, что это наступит. Мы уже почти не собираемся. Странно, хоть и естественно – то, что было таким важным, так много значило – теперь оказывается в лучшем случае нелепым и забавным, чаще – забытым. Леша Певцов! Сколько слов, сколько сердца было потрачено на него. А ведь я же никогда его не любила. Интересно, как он сейчас живет? Говорят, он получил таки наконец белый билет. А работает все там же. Кешку жалко. Лучше бы он не женился. Хотя, такие всегда женятся раньше всех, быстро и по дури, так что он еще и припозднился. Теперь пашет без выходных круглые сутки – наш барчук, наш непоседа. К Кешке-то я привыкла. Да и все привыкли к нему. Жалко. Но все прошло. Только и осталось, что те моментальные фотки, которых наделали поляроидом по пьяни. Ах, и если бы хоть что-нибудь изменилось! По-прежнему никаких просветов. Кажется, что когда-то можно было все исправить, все повернуть по другому. Да вот только когда?
Время не ждет. На заре нашей жизни оно сбило нас в кучу и вот уже снова разметало в разные стороны. Так мы и разбрелись по одиночке по бездорожью лет. Когда-нибудь оно еще не раз снова столкнет нас на каком-нибудь неожиданном углу, я еще увижу вас всех – и Лешу, и Свету, и Кешку, и Влада, и всех остальных. Только с Глебом нам уже не встретиться. Как он тогда не дошел до того дня рождения, не дойдет он и ни до какой другой вечеринки, ни до чьего дома, ни до какого угла. В этом бездорожье он заплутал навеки. Мы помянем его при встрече, мы все еще соберемся, будем говорить и вспоминать – вот только юность нам не вернуть. Юность прошла и унесла – споры, глупости, надежды, влюбленности. Уже и не вспомнить, что и с кем там было – с ним ли, с тобой, со мной, да и было ли? Память – неуютный чердак, на котором покрываются пылью сиротливые уцелевшие картинки из прошлого вперемешку с домыслами и приукрашениями, надеждами и самообманами, но ведь больше у нас ничего нет. Только и память проходит. Не удержать ничего – кострища и следы моих стоянок на северных реках, сказанные слова, сделанные признания, отчаянно вцепившийся в белизну листа мелкий жемчуг кириллицы, ты и я – все преходит. Что же остается? Только боль – неизбывная, неумирающая. Она пребывает всегда. Она пронизывает время – осенним ветром, тишиной северных болот, холодным прибоем Белого моря. Она хранит наши голоса. Оказалось все проще, чем думала юность, просыпаясь. А мы-то искали ответов, грозили небу, тонули в вине. Но годы проходят, и крик застывает на губах, осыпаясь облачком пара, движением пыли по стене. И, взглянув на свое в пыльном стекле отраженье, видишь себя упраздненным до светового пятна. И совсем уже просто, и не нужно воображенья, чтобы представить тот же пейзаж без нас.
1996-1999