Серия «Загадки Голосова оврага». Рассказ первый
В субботу, двадцать шестого апреля, Ира вышла из метро «Коломенская» около одиннадцати утра. Было тепло, по-настоящему, впервые за весну. Она шла к парку вместе с толпой — люди с колясками, велосипедами, бумажными стаканами кофе — и в уме ещё раз перебирала то, что собиралась сегодня проверить на месте.
Диплом Ира писала о городских легендах Коломенского. Тема досталась удобная: научный руководитель одобрил её сразу, материала было много, а ездить далеко не приходилось. Но чем дольше она сидела в библиотеке и читала всё, что попадалось про эти места, тем сильнее её злило, как легко легенды расходятся по сайтам — без ссылок, без дат, без единого настоящего документа.
Больше всего её донимал Голосов овраг.
Про него писали охотнее, чем про что-либо ещё в Коломенском. Самая известная история была про зелёный туман, который будто бы уводит людей из их времени. Ире было двадцать два, она проучилась на истфаке четыре года и привыкла не верить тому, что не подтверждено бумагой. Но эту историю она знала во всех вариантах и могла пересказать наизусть.
Говорили, что в 1621 году у ворот государева двора вдруг появился небольшой отряд татарских всадников. Их схватили стрельцы. На допросе пленные сказали, что они из войска хана Девлет-Гирея, разбитого под Москвой в 1571-м, что уходили от погони, спустились в овраг, затянутый туманом, — а вышли спустя пятьдесят лет, у чужих стен. Историю обычно приписывали «Софийскому временнику». Ира специально искала её там и не нашла. Ссылка переходила из статьи в статью, но первоисточника так никто и не показал.
Был и второй случай, ближе к документу. В 1810 году в Коломенском пропали двое крестьян — Архип Кузьмин и Иван Бочкарёв. По их исчезновению завели дело, искали, не нашли. А в 1831-м, через двадцать с лишним лет, оба вернулись. Рассказывали, что были навеселе, полезли через овраг и попали в какой-то длинный коридор, где их встретили волосатые люди и о чём-то с ними говорили. И эту историю Ира до бумаги довести не смогла: газетные пересказы были, дела — не было.
С камнями выходило не лучше. На дне оврага лежали два валуна — Гусь-камень и Девий камень, каждый тонн на пять и почти весь в земле. Им приписывали древнюю силу: будто бы Девий помогает женщинам, а Гусь — мужчинам. Но Ира уже выяснила, что широко о камнях заговорили только в конце сороковых, а обычай повязывать на кусты ленточки и загадывать желания сложился и вовсе в семидесятых. Учёные, осматривавшие камни в начале двухтысячных, ничего древнего в их почитании не нашли.
Даже название оврага было спорным. Чаще всего его выводили из «Волосова» — от языческого Волоса, или Велеса, хозяина скота и подземного мира. Звучало красиво, но твёрдо доказать это никто не мог.
Вот с этим багажом Ира и шла сегодня в парк. Не верить — посмотреть своими глазами.
За воротами народу стало меньше. Ира прошла мимо белой церкви Вознесения — высокой и узкой, поставленной здесь ещё в 1532 году при Василии III, в честь рождения наследника, будущего Ивана Грозного. Церковь стояла на самом краю высокого берега; внизу, далеко внизу, блестела Москва-река. Ира знала, что это первый каменный шатровый храм на Руси, но сейчас просто отметила, что он красивый, и пошла дальше.
Голосов овраг открылся неожиданно, как открываются все овраги: ровное поле, и вдруг земля проваливается. По дну, метрах в двадцати ниже, тёк ручей. Берега его были выложены камнем, через воду перекинуты деревянные мостики. Ира спустилась по тропинке.
У ручья было заметно прохладнее. Она присела, опустила пальцы в воду и сразу их отдёрнула: вода была ледяная, хотя весь овраг прогрелся на солнце. Про родники писали, что температура у них круглый год одна, около плюс четырёх, и что ручей не замерзает даже в сильные морозы. Это, по крайней мере, оказалось правдой — проверить было легко.
Народу здесь почти не было. Где-то наверху, на поле, кричали дети и лаяла собака, но звуки доносились глухо, будто из-за стены. Ира пошла вдоль ручья, к камням.
Девий камень она узнала сразу — приземистый, в буграх, похожий на застывшую серую волну. На кустах вокруг висели выгоревшие ленточки, тряпочки, чьи-то носовые платки. Ира усмехнулась: вот он, обычай семидесятых годов, который выдают за тысячелетний. Она достала телефон, сделала несколько снимков и записала пару строк в заметки.
И тут заметила туман.
Сначала ей показалось, что от ручья тянет паром — обычное дело над холодной водой в тёплый день. Но пар не расходился. Он собирался в низине, ниже камней, и густел на глазах. И он был не белый.
Ира выпрямилась. Туман в дальнем конце оврага имел слабый зеленоватый оттенок — такой, какой бывает у воды в старом пруду. Он лежал плотно, по колено, и медленно полз вверх по дну, против течения ручья.
Она огляделась. Детей на поле больше не было слышно. Собака замолчала. Стало очень тихо — так тихо, что Ира различала собственное дыхание.
Разумная мысль была одна: подняться наверх. Туман — это туман, физическое явление, и зеленоватый цвет можно объяснить чем угодно: спорами, пыльцой, освещением. Ира знала десяток объяснений. Но она писала про это место диплом. И она пошла вниз, к туману.
Туман оказался холодным и сухим, без запаха воды. Он сомкнулся вокруг ног, потом поднялся до пояса. Камни пропали из виду. Ира обернулась — тропинки за спиной тоже не было, только серо-зелёная муть. Она сделала ещё шаг, держась за память о том, где течёт ручей, и поняла, что воды больше не слышит.
Под ногами должна была быть выложенная камнем дорожка. Её не было. Была мокрая трава, потом мягкая земля, потом палый лист — толстым слоем, как в лесу, где давно никто не убирает. Ира остановилась и снова достала телефон. Экран горел, но связи не было, а часы показывали то одно время, то другое, перескакивая туда-сюда.
Она пошла дальше, потому что стоять было хуже, чем идти. Туман то редел, то снова густел. В какой-то момент Ира поняла, что поднимается по склону, хотя только что шла по дну. Воздух начал пахнуть дымом — настоящим, печным, какого в парке не бывает.
И туман расступился.
Ира стояла на краю того же оврага. Овраг был тот же — она узнала изгиб, узнала два валуна внизу. Всё остальное было чужим.
Не было ни мостиков, ни выложенных камнем берегов. Склоны заросли кустарником до самой воды. На ветках у Девьего камня не висело ни одной ленточки. Поле над оврагом, где час назад кричали дети, лежало под снегом — серым, подтаявшим, апрельским, но снегом. Воздух был холодный, и Ира в своей лёгкой куртке сразу это почувствовала.
На высоком берегу всё так же белела церковь Вознесения. Но вокруг неё не было ни ограды, ни дорожек, ни людей — только утоптанный снег и низкие деревянные постройки, прижавшиеся к склону. И сама церковь была белее и резче, чем та, мимо которой Ира прошла час назад, будто её камень ещё не успел потемнеть от времени.
Ниже по реке, там, где Ира помнила набережную, стояли тёмные деревянные дома, и над ними поднимался дым. Много дыма. Между домами и оврагом тянулся бревенчатый частокол.
Ира не двигалась. Она смотрела на снег в конце апреля, на дым, на частокол и медленно осознала то, что осознавать не хотела.
Где-то за рекой ударил колокол — один раз, тяжело. А потом ближе, из-за поворота оврага, послышался топот копыт, много и вразнобой, и чужие, гортанные голоса.
Ира шагнула назад, к туману. Туман исчез.