- "Не всё ли в сущности равно, убьют ли вас отравленною пулей, или отравленной инсинуацией?"
- "Неужели сейчас мы так богаты силами, чтобы из развалин армии оставить лишь негодный материал, а над действительно заслуженными людьми ставить кресты?"
6 марта 1907 г.
К длинному ряду генералов, выбитых из армии революцией, следует причислить тех, что принесены в жертву революции по какому-то странному недоразумению. Я писал о недавно закончившемся деле генерала Линевича.
Вслед за ним окончилось не менее громкое дело ген. Холщевникова.
Первое дело разрешилось полным оправданием, второе—помилованием, тем не менее оба заслуженные генерала, сохраняя все права службы, все чины и отличия, остаются не у дел. Тень хотя бы не существующего, но когда-то возникшего подозрения прошла над ними и фактически лишила армию двух чрезвычайно деятельных и даровитых вождей. Несомненно, это жертвы революции. Не всё ли в сущности равно, убьют ли вас отравленною пулей, или отравленной инсинуацией? Последняя невесома, но и вес пули—разве он так велик в сравнении с весом многолетней безупречной службы, многолетних трудов и заслуг?
Что касается генерала Линевича, возмутительная нелепость обвинения била в глаза при первом слухе о возникновении дела. Возможно ли было допустить, чтобы Линевич «вошёл в подозрительные сношения с революционерами»? Главнокомандующий, облечённый высшим доверием Государя, почти 70-тилетний старик, герой целого ряда войн, генерал, взявший Пекин и остановивший одним именем своим грозный обвал японский, возможно ли хоть на минуту предположить, чтобы человек такой высоты замарал своё историческое имя якшаньем с революционным сбродом, с бастующей и бунтующей чернью? Это было бесспорно недопустимо, и тем не менее было допущено. Старого полководца поспешно оторвали от дела всей его жизни и, продержав почти год под пыткою оскорбительного следствия, оставили ни при чём. Растерявшийся Петербург всего боится и всему верит, и к числу роковых ошибок своих прибавляет ошибку неблагодарности. Не непобедимый враг,—само отечество—налагает руку на преданнейших государственных деятелей, которых талант и энергия могли бы ещё очень пригодиться в чёрные дни...
Имя ген. Холщевникова менее известно, но дело о нём гораздо крупнее, чем ген. Линевича. Если последний вышел из судебного следствия с репутацией «чистой, как снег», то генер. Холщевников не миновал той паутины формальностей, путём которой невинный человек у нас всё-таки должен быть обвинён, чтобы получить право на помилование, т.е. на верховное признание вины его формальной, в действительности несуществующей. Хотя для суда, кроме формальных обстоятельств, обязательно выяснить присутствие преступной воли, но генер. Холщевников подлежал «наиболее из всех формальному, военному суду, для которого исследование bona fide (добросовестное - Ред.) обвиняемого иной раз просто не в обычае. Военная среда исключительна. Понятия о чести и долге службы таковы, что иной раз преступление вменяется как подвиг, а несомненный подвиг (как в деле Невельского) формально, представляется как измена, и нет иного выхода наградить героя, как чрез Высочайшее помилование. Жертвою подобного, может быть необходимого, формализма явился весьма выдающийся генерал Холщевников.
Дело его всем памятно. Вслед за окончанием несчастной войны у нас, как известно, вспыхнула революция, грянула «великая всероссийская забастовка». В результате её не только Москва, но и Петербург оказались отрезанными от всей России. Это было сумасшедшее время погромов, неистовства революционной черни, целого ряда восстаний, объявлений республик в разных наших захолустьях, и наконец энергической попытки революционеров захватить Москву. Если в самом сердце России, в Москве, требовалось две недели, чтобы отбить революционный приступ, если уж такие крепости, как Севастополь, Кронштадт, Свеаборг, Владивосток попадали в руки революции,—стало быть последняя была не шутка. Именно в это горячечное время генерал Холщевников имел несчастье быть военным губернатором Забайкальской области, с резиденцией в Чите.
Что такое Забайкалье? Это с незапамятных времён колония политических ссыльных со всей России. Сюда высылался революционный сброд и Чита была насыщена бунтом задолго до его всеобщего взрыва в 1905 г. По отбытии наказания революционеры искали занятий и находили их на вновь построенной Забайкальской дороге. Революционный элемент области составляли по преимуществу железнодорожные рабочие и низшие агенты дороги. Главные мастерские и депо дороги были в Чите. В городе и слободах, разбросанных на широком пространстве, собралось до 4-5 тысяч революционеров,—не каких-нибудь, а прошедших школу каторги и ссылки. Такое положение сложилось до генерала Холщевникова—мерами премудрой нашей политики. Вместо того, чтобы извлекать из населения агитаторов и бунтарей,—правительство наше в течение десятилетий рассылало их по всей России, как бы нарочно стараясь заразить пропагандой все захолустья, все медвежьи углы. В результате мы имеем революционный Архангельск, революционную Вятку, революционную Вологду, охваченный революцией Кавказ и бунтующую (на 6.000 вёрст) Сибирь. Наиболее гнойный нарыв бунта достался в управление ген. Холщевникова.
Как человек опытный, он сейчас же увидел, что дело плохо. Его послали управлять громадной областью, заражённой революцией, не дав в распоряжение и тысячи человек. Этой горстью людей нужно было охранять большой город, железнодорожный узел, склады казённого имущества, причём в ветхом деревянном здании казначейства, в деревянных ящиках хранилось 52 миллиона рублей золотом казённых денег.
Представьте положение: с войны идут бунтующие части разбитой армии, обозлённые, разбивающие станции и буфеты, силой захватывающие паровозы и вагоны. Из России шлют вести о московском восстании и всеобщей забастовке. В самой Чите собирается четырёх-пятитысячный революционный корпус, а у генерала Холщевникова солдат всего на две смены караула, причём и эти солдаты ненадёжны. Тщетно, в течение нескольких месяцев ген. Холщевников умоляет ген. Надарова прислать ему из тыла подкреплениё, он подробно объясняет положение вещей, он настаивает... На суде выяснилось, что ген. Холщевников просил подмоги тринадцать раз, докучая рапортами и телеграммами. Но начальство из-за тысячи вёрст полагало, что Холщевников напрасно волнуется, что имеющихся сил у него совершенно достаточно. Что было делать военному губернатору? Недостаток силы приходилось возмещать стратегией и тактикой.
Когда грянула предвиденная ген. Холщевниковым революция, когда он действительно очутился с 600 штыками против 4-5 тысяч бунтарей, когда он оказался закупоренным забастовкой и отрезанным с обеих сторон—и от России, и от действующей армии,—ему приходилось-таки крепко подумать, прежде чем пойти напролом, один против десятерых. Устроить с шестьюстами солдат бойню в городе было нетрудно, но ведь и эти-то шестьсот были ли надёжны? Только что перед этим взбунтовался железнодорожный батальон и выдал революционерам оружие. Через Читу шла буйная, пьяная от водки и прокламаций армия, дух которой невольно заражал все, самые крепкие духом части. От ген. Холщевникова забастовщики требовали сдачи городу почты, которая не действовала, и телеграфа, который тоже не действовал. Забастовщики обещали восстановить сообщение с Россией и армией. В противном случае угрожала не только бойня, но и крайне вероятное разрушение железнодорожного узла, захват революционерами 52-миллионного фонда. Подумайте, каких чудес с такими деньгами могла бы наделать революция. А главное, угрожала полная закупорка Сибирской железной дороги и неизбежный бунт в армии. Сверх всего этого угрожала всему Забайкалью голодная смерть, ибо область питалась подвозным хлебом.
Ясно, что свои маленькие силы ген. Холщевников должен был беречь для последней ставки. Приходилось поневоле поддерживать иллюзию силы, желающей исчерпать мирные средства. В ожидании подкреплений приходилось кое в чём уступать. Ген. Холщевников собрал, согласно закону, совещание представителей правительственных учреждений, и на единодушное решение—сдать городу почту и телеграф ген. Холщевников дал согласие. И почта, и телеграф были переданы собственно не бунтарям, а бастовавшему непосредственному начальству почты и телеграфа. В результате этой формальной незаконной уступки явилось то, что бунт обошёлся без поражения правительственных войск, без разгрома железнодорожного узла, без расхищения 52 миллионов, без какого-либо ущерба для казны. Забастовщики действительно восстановили движение дороги и тем самым дали возможность Холщевникову войти в связь с армией. Через две недели прибыло именно то количество войск, что требовал Холщевников, И ген. Ренненкампфу не трудно было «подавить революцию». Это было тем легче, что в две недели читинские республиканцы значительно отрезвели. Дали бы ген. Холщевникову те же силы в своё время, когда он умолял о них,—не было бы никакой истории. Печальнее всего в ней то, что главным пострадавшим явился человек, наименее виновный. Вместо того, чтобы поблагодарить генерала за то, что он не потерял головы и искусной тактикой предотвратил ужасную катастрофу,—его отдали под суд.
Военному суду ничего не оставалось делать, как применить формальный закон. Но по существу-то, по совести неужели ген. Холщевников действительно был виноват? Ведь «по нужде и закону бывает перемена», говорил Пётр Великий. По нужде великий царь подписал весьма унизительные условия под Прутом. По нужде Кутузов уступил врагам не какую-то почтовую контору, а столицу царства. Разве одному ген. Холщевникову пришлось уступать революционерам—в расчёте в своё время взять над ними верх? Да ведь этим занимается само правительство в течение двух лет. Кавказский наместник выдал пятьсот винтовок социал-демократам, и его за это не судят. Министерство Булыгина выдало революции все университеты, институты, политехникумы—и они до сих пор ещё не возвращены власти.
Вы скажете: но ведь ген. Холщевников помилован. К счастью, да. Но помилование при данных условиях значит конец карьере, отставка. Если бы речь шла о заурядном российском генерале, об одном из множества превосходительств, на которых достаточно взглянуть, чтобы понять, почему мы проиграли войну с Японией, я не потратил бы капли чернил в их защиту. Кроме тех роковых людей, на которых оскорблённая Россия смотрит с презрением и гневом, ожидая их ухода—хотя бы в их усыпанных отличиями мундирах,—конечно, многие наши генералы заслужили «помилование» при отставке. Но ген. Холщевников не из их числа. Он успел выдвинуться задолго до войны как превосходный организатор, и для последней войны он сделал неизмеримо больше, чем целые дюжины отличившихся посредственностей. Не говоря о блестящей службе в Закаспийской области,—достаточно вспомнить, что ген. Холщевников был назначен начальником штаба Приамурского военного округа, за 2,5 года до войны. Он был назначен «на эту важную должность вне всякой очереди и старшинства, именно как выдающийся талант. До его приезда в декабре 1901 г. у нас решительно ничего не было сделано для подготовки войны. Вся предварительная, крайне сложная работа была выполнена именно им. Им обдуман был общий план стратегического развёртывания войск округа и ожидаемых подкреплений. Им составлен военный обзор возможного театра войны, введено мобилизационное расписание, составлен план устройства тыла, план формирования госпиталей и лазаретов, а также эвакуации раненых.
Сверх того, под руководством ген. Холщевникова состоялись поездки нескольких партий офицеров генерального штаба в Южную Манчжурию, к границам Кореи и пр. С открытием войны ген. Холщевников исполнял обязанности начальника полевого штаба Манчжурской армии. На ген. Холщевникова легло сосредоточение войск к Лаояну и Хайчену, и это чуть ли не единственная блестящая страница нашей несчастной кампании, тогда же обратившая на себя внимание Государя. К приезду Куропаткина было собрано около 50 тысяч штыков и шашек, и обеспечены провиантом и фуражом на продолжительное время 100 тыс. человек и 20 тыс. лошадей. Это кроме Порт-Артура, где было собрано до 31 тыс. человек.
Как лучшие войска для войны—сибирские—подготовил десятилетним трудом ген. Линевич, так организационную подготовку к войне выполнил ген. Холщевников. Если бы этим генералам поручили вести войну—судьба её была бы иная. Они готовились к ней целые годы, они знали людей и местность, они твёрдо знали, чего хотят, ибо обдумывали план войны годами. Но из Петербурга были присланы, как всегда, «знатные иностранцы»—портить хорошо налаженное дело. С приездом ген. Куропаткина и Сахарова деятели, подготовлявшие театр войны, были отодвинуты на север. Упавшие с луны петербургские завоеватели навезли бездарных сподвижников—и всё завертелось, пошло прахом...
Неужели сейчас мы так богаты силами, чтобы из развалин армии оставить лишь негодный материал, а над действительно заслуженными людьми ставить кресты?
------------------------------------------------
Редактор - Игорь ДЬЯКОВ
Технический редактор - Алексей КОЛЧЕВ