— Мам, открой. Это мы.
Голос из домофона был знакомый, но Галина Петровна не сразу поняла, кто говорит. Она стояла в глубине двора с секатором в руке и смотрела на плетистую розу, которая этим летом разрослась особенно буйно, пустила новые побеги вдоль деревянного забора, и теперь нужно было решить, подрезать правую ветку или оставить. Домофон зазвонил снова, настойчивее.
— Мам, ты слышишь? Открывай.
Она положила секатор на скамейку у крыльца, вытерла руки о фартук и подошла к панели у двери дома. Нажала кнопку переговора, посмотрела в маленький экран.
На экране была картинка с камеры над калиткой. Там стояли двое. Игорь, её сын, тридцати четырёх лет, в светлой рубашке с коротким рукавом, уже немного красный от солнца. Рядом Вика, его жена, в широкой шляпе и с большой пляжной сумкой. За их спинами виднелась машина, припаркованная прямо на дороге, синяя иномарка, уже знакомая Галине Петровне по фотографиям из мессенджера.
— Здравствуй, Игорь, — сказала она в переговорное устройство. Голос у неё был ровный, как всегда.
— Мам, привет! Ну открывай уже, мы с дороги, жара стоит несусветная. Где ты вообще?
— Здесь. Во дворе была.
— Ну так открой калитку.
Галина Петровна смотрела на экран. Вика что-то говорила Игорю вполголоса, он кивал и улыбался. Улыбка была та самая, которую Галина Петровна знала с тех пор, как он был маленьким. Немного виноватая, немного просящая, но с расчётом на то, что всё равно получится по-его.
— Вы предупреждали, что приедете? — спросила она.
Игорь чуть замялся.
— Ну, мам, мы так решили спонтанно. Путёвки дорогие нынче, а у тебя тут море рядом. Мы подумали, чего зря деньги тратить, правда? Приедем к тебе, отдохнём по-человечески. Ты же рада нас видеть?
Галина Петровна ничего не ответила сразу. Она смотрела на розы вдоль забора. Та самая ветка, которую она собиралась подрезать, тихонько качалась на горячем воздухе. Июль в этом году стоял тяжёлый, без малейшего ветерка, и даже море, которое было в двадцати минутах ходьбы, не приносило прохлады до самого вечера.
— Нет, Игорь, — сказала она.
Пауза.
— Что — нет?
— Нет, я не открою.
Тишина со стороны калитки длилась секунды три. Потом Игорь засмеялся, немного нервно.
— Мам, ты шутишь, да? Мы тут в жару стоим, дети в машине сидят…
— Дети с вами приехали?
— Ну да. Мишка и Катя. Они спят пока.
Галина Петровна закрыла глаза на секунду. Внуки. Мишка, которому девять лет, и Катя, которой шесть. Она видела их последний раз больше года назад, когда Игорь завёз их на несколько часов, пока они с Викой ездили по делам в соседний город. Дети убежали в комнату с телефонами и почти не говорили с ней. Она напекла им пирогов, которые остались нетронутыми. Потом Игорь забрал их, кивнул на ходу и укатил.
— Дети могут посидеть в машине с кондиционером, — сказала она. — Это займёт недолго.
— Что займёт недолго? Мам, что за разговор через домофон? Открывай, мы войдём и поговорим нормально.
— Нет, Игорь. Именно так я и хочу поговорить. Через домофон. Потому что внутрь я вас не впущу.
Голос у Вики за кадром стал слышнее. Она явно что-то говорила мужу, но в микрофон не попадало. Игорь ответил ей что-то вполголоса, потом снова обернулся к камере.
— Мам, ты серьёзно сейчас? Мы ехали несколько часов. Дети устали. Мы думали пожить у тебя недели две, отдохнуть. Что такого?
Галина Петровна взяла скамейку и поставила её ближе к стене, где была тень. Потом села. Не потому что ноги устали. Просто так было удобнее разговаривать, не держа кнопку на весу.
— Игорь, скажи мне вот что. Три года назад, в феврале, когда мне нужна была операция на желчный пузырь, и я позвонила тебе и попросила помочь с деньгами, что ты мне ответил?
Снова пауза. Более долгая.
— Мам, ну это вообще другой разговор…
— Нет, это тот же самый разговор. Что ты мне ответил?
— Ну… мы тогда сами были в трудной ситуации. У нас ипотека, дети, расходы…
— Ты мне ответил: выкручивайся сама. Именно эти слова. Выкручивайся сама, мам, мы помочь не можем.
— Мам, я не помню дословно…
— Я помню. А через месяц после этого разговора ты с Викой улетел в Турцию. Я видела фотографии в мессенджере. Хороший был отель, судя по бассейну.
Вика за кадром явно что-то поняла. Голос у неё стал громче, отчётливее.
— Галина Петровна, вы нас из-за этого не пускаете? Это же было три года назад.
— Вика, здравствуй, — сказала Галина Петровна так же спокойно.
— Здравствуйте. Но это… это несправедливо. Дети тут, жара, мы с дороги.
— Я слышу. И всё равно не открою.
Она смотрела на экран домофона. Игорь снял солнечные очки и провёл рукой по лицу. Вика поправляла шляпу. Обе их сумки стояли прямо на асфальте рядом с калиткой. Больших сумок было три. Плюс пляжный рюкзак.
Три года назад она лежала на жёсткой кушетке в платной клинике и смотрела в потолок. Врач сказал, что операцию нужно делать как можно скорее, желчный совсем плохой, могут начаться осложнения. Операция стоила денег, не баснословных, но для неё тогда, после того как она ушла с прежней работы и ещё не устроилась на новую, это была сумма ощутимая. Она позвонила Игорю. Говорила спокойно, объясняла ситуацию, просила помочь частью суммы, остальное возьмёт сама.
Игорь выслушал. Сказал, что поговорит с Викой. Перезвонил через два часа. Сказал, что у них сейчас нет свободных денег, ипотека, детский садик, то да сё. Посоветовал обратиться в государственную больницу по полису. Она объясняла, что по полису очередь на полтора месяца, что столько ждать нельзя. Он сказал: ну не знаю, мам, выкручивайся как-нибудь. Именно так. Не «прости», не «я постараюсь найти», а «выкручивайся».
Она выкрутилась. Заняла у подруги, у соседки, у бывшей коллеги. Сделала операцию. Потом несколько месяцев отдавала долги, экономя на всём подряд.
А через месяц после того разговора Игорь выложил в мессенджере фотографию. Они с Викой сидят у бассейна, коктейли в руках, за спиной синее небо. Подпись «Отдыхаем». Галина Петровна смотрела на эту фотографию долго. Не злилась, нет. Просто запомнила.
Тогда она ещё жила в квартире в областном центре, снимала её, потому что своего жилья давно не было. После развода всё досталось бывшему мужу, это была её собственная ошибка, она не хотела судиться и просто ушла. Это было почти двадцать лет назад. С тех пор она работала, снимала, копила, опять работала. Пять лет назад устроилась в хорошую компанию на должность, которая платила прилично. Откладывала каждый месяц, отказывала себе в лишнем. И два года назад купила этот дом.
Дом был небольшой, но настоящий. Три комнаты, крытая веранда, маленький двор, где она сразу же посадила розы. Розы были её давней идеей. В квартире она не могла держать даже горшечных цветов нормально, места не хватало. А здесь, вдоль деревянного забора, пустила плетистые, которые за два сезона разрослись так, что летом забор почти не было видно за цветами. Розовые, бледно-жёлтые, почти белые. Утром они пахли так, что она специально выходила во двор с первой чашкой кофе и просто стояла и дышала.
Море было в двадцати минутах пешком, по тихим улочкам частного сектора. Она ходила туда утром, до жары, купалась, шла обратно. Вечером иногда снова. Это была её жизнь, которую она построила сама, без чьей-либо помощи, вопреки всему.
— Мам, — голос Игоря стал другим, менее просящим и чуть жёстче, — ты понимаешь, что это некрасиво? Мы приехали к тебе, а ты нас через домофон отчитываешь.
— Я не отчитываю. Я объясняю.
— Что ты объясняешь? Что ты в обиде на нас три года? Вот это объясняешь?
— Я объясняю, почему я не открою калитку.
— Галина Петровна, — снова Вика, и теперь в её голосе чувствовалось раздражение, — мы не просим вас ни о чём особенном. Просто пожить несколько недель. Мы бы не мешали. Дети бы побегали, искупались. Вы бы с внуками повидались.
— Несколько недель, — повторила Галина Петровна. — А сами куда?
Вика немного помолчала.
— Ну… мы бы тоже на море ходили. Отдыхали. Вы бы с детьми побыли.
— Значит, я сижу с детьми, а вы отдыхаете.
— Ну почему вы так говорите, будто это что-то плохое. Вы же бабушка. Внуки рядом.
Галина Петровна посмотрела на розы. Та ветка всё качалась, хотя ветра почти не было. Просто от жары воздух был немного зыбкий.
Вика была неплохой женщиной, если честно. Галина Петровна не имела к ней личной злобы. Вика была уставшей молодой женщиной с двумя детьми, с работой, с бытом, и, судя по всему, она хотела просто отдохнуть, сбросить с себя всё это на чужие плечи и выдохнуть. Это было понятно. Это было даже по-человечески объяснимо. Но не её, Галины Петровны, плечи должны были стать этим местом.
Особенно после февраля три года назад.
— Вика, я слышу, что вы устали. Это правда. Но нет, — сказала она. — Нет, я не открою. И внуки здесь ни при чём.
— Как это ни при чём? — голос Игоря снова. — Ты что, нас из-за старой обиды наказываешь? Вот это называется, мать.
— Я никого не наказываю.
— А что тогда это называется? Мы стоим на улице, в жару, с детьми в машине, а ты сидишь в своём дворе и читаешь нам мораль через динамик. Это нормально?
— Я не читаю мораль. Я просто не открываю калитку. Это мой дом, Игорь.
— Это твой дом, да. И я твой сын.
— Да.
— И это ничего не значит для тебя?
Галина Петровна думала секунду, прежде чем ответить. Не потому что не знала ответа. Просто хотела, чтобы слова были точными.
— Это значит многое. Ты мой сын. Я тебя люблю. И именно поэтому я говорю тебе правду, а не открываю калитку и не делаю вид, что всё нормально.
— Любишь она, — Игорь явно злился уже по-настоящему, — вот это любовь. Выгоняешь сына на улицу.
— Я тебя не выгоняю. Ты сам приехал без предупреждения. Я здесь живу. Это моя жизнь, не проходной двор.
— Да ты вообще слышишь себя?
Вика взяла его за руку, что-то сказала тихо. Он отвёл её руку.
За воротами было плохо слышно, но было видно по экрану, что они о чём-то переговариваются. Потом Игорь снова обернулся к камере.
— Хорошо. Ладно. Мы можем снять где-нибудь жильё. Но хотя бы позволь нам зайти, попить воды, дети, может, в туалет хотят.
Галина Петровна подумала.
— В туалет пусть зайдут. Дети могут зайти.
Опять молчание.
— Одни дети, что ли?
— Если вы хотите, чтобы дети зашли, пусть заходят. Я не держу зла на Мишу и Катю. Они ни в чём не виноваты.
— Ты серьёзно сейчас? Нас не пустишь, а детей пустишь?
— Да.
— Нет, — сказал Игорь после паузы. — Не пойдут они одни. Это же смешно.
— Тогда нет. Извини.
Несколько секунд они молчали все трое. Жара была такая, что даже через экран домофона было видно, как Вика промокает лоб платком под шляпой. Асфальт у калитки раскалился, от него шло марево.
Галина Петровна вспомнила, как она сама в прошлом году стояла в очереди в собес, чтобы переоформить какую-то льготу. Стояла долго, на улице было почти так же жарко. Рядом стояла пожилая женщина, лет семидесяти, с хозяйственной сумкой, с платком на голове. Галина Петровна разговорилась с ней. Та сказала, что живёт с сыном и снохой, что ей там неплохо, но иногда чувствует себя лишней. «Убираешь, готовишь, с детьми сидишь, а они и спасибо не скажут, не то что помогут с чем-нибудь». Галина Петровна тогда кивала и думала, что это не про неё. Она не будет так жить. У неё есть свой дом.
Свой дом. Она повторила это про себя. Свой.
— Мам, — Игорь снова, и голос его стал другим, как будто он решил зайти с другой стороны, — ты понимаешь, что ведёшь себя как чужой человек? Я твой сын. Тридцать четыре года. Ты меня рожала, растила, и теперь вот так?
— Я тебя растила, — согласилась она. — И это было моим выбором и моей радостью. Я ни о чём не жалею. Но ты вырос. Тебе тридцать четыре года, ты взрослый мужчина, у тебя своя семья. Ты не должен ничего мне, я тебе тоже. Мы квиты.
— Квиты, — повторил он. — Ты мне говоришь «квиты». Это что, бухгалтерия, а не семья?
— Нет. Это уважение.
— К кому уважение? К себе?
— В том числе.
Она слышала, как он выдохнул раздражённо. Вика что-то говорила снова, тише. Потом Вика подошла ближе к домофону.
— Галина Петровна, послушайте. Я понимаю, что тогда с операцией всё вышло плохо. Правда. Но мы же объясняли, что у нас не было возможности. Ипотека, кредит за машину, детский сад стоил дорого…
— Я слышала это объяснение, Вика.
— Ну так значит, вы понимаете. Мы не со зла.
— Я понимаю, что вы могли выбрать иначе. И выбрали иначе.
— Как иначе? Мы не могли…
— Через месяц у вас нашлись деньги на дорогой отель в Турции.
Вика замолчала. Это был не аргумент, это был факт, и они оба знали, что это факт.
— Это другое…
— Нет, Вика. Это то же самое. Это деньги, которые есть или которых нет. Когда их нет для матери, которой нужна операция, но они есть для отдыха, это называется выбором. Я не обвиняю вас. Вы сделали свой выбор. Я делаю свой.
Молчание.
— Значит, вот так, — сказала Вика, и в голосе у неё появилась холодность. — Значит, мы должны теперь всю жизнь расплачиваться за один случай.
— Не расплачиваться. Просто я больше не буду делать вид, что этого не было.
Игорь снова взял разговор на себя.
— Мам, ты хочешь, чтобы мы извинились? Хорошо. Прости нас. Мы были неправы. Вот. Теперь открой.
Галина Петровна посмотрела на его лицо на экране. Лицо было раздражённое, красное от жары, брови сдвинуты. Извинение, которое он только что произнёс, было произнесено так, будто он назвал номер нужного автобуса. Просто слова, чтобы открыли дверь.
— Я слышу тебя, — сказала она.
— Ну и?
— Нет, Игорь. Это не меняет ничего.
— Ты не веришь, что я говорю правду?
— Я верю, что ты хочешь попасть внутрь.
Долгая пауза.
— Ладно, — сказал он. — Ладно. Значит, ты такой человек. Значит, ты держишь обиду на детей, как торговка на рынке. Значит, всё, что ты говорила про семью, про родных, это всё было пустое.
Она не отвечала.
— Ты понимаешь, что я могу вообще больше не приехать? — продолжал он. — Если ты так с нами обращаешься, я могу просто вычеркнуть тебя из своей жизни. Мне не нужна такая мать.
— Я слышу тебя.
— Слышишь. Отлично. Тебе всё равно, да?
— Не всё равно. Мне больно. Но я не открою.
Жара была плотной, как полотно. Галина Петровна смотрела на экран и видела, как Вика отошла к машине. Наверное, проверить детей. Игорь остался у калитки. Он смотрел прямо в камеру, и в этом взгляде было что-то, чего она давно не видела в нём. Не злость, а растерянность. Он не понимал, что происходит. Он привык, что всё в итоге открывается. Что можно надавить, или попросить, или пристыдить, и дверь откроется.
Раньше она открывала. Всегда открывала. Он не понял, что что-то изменилось, потому что она никогда не говорила вслух, что изменилось. Она просто перестала впускать.
Это она поняла не сразу после операции. Это пришло позже, когда она уже переехала в этот дом, когда посадила розы и прожила здесь первую зиму одна. Зима на юге не суровая, но дом требовал внимания, и она занималась им сама: что-то чинила, что-то переставляла, привыкала к новому пространству. И в этой тишине, в этой обычной бытовой жизни, которую она выстроила сама, она вдруг поняла очень простую вещь. Что она ничего не должна. Никому. Что любовь к сыну и обязанность открывать дверь по первому требованию, это не одно и то же.
Это было удивительно простое понимание, и она удивлялась, что пришло оно только сейчас, в пятьдесят семь лет. Но, наверное, раньше она была слишком занята тем, чтобы выживать, и не успевала думать о том, чего хочет сама.
— Мам.
Игорь всё ещё стоял у камеры.
— Мам, подожди. Скажи мне честно. Ты что, совсем решила от нас отказаться? От внуков?
— Нет. Я не отказываюсь от внуков. Я готова видеться с Мишей и Катей. Они могут приехать на день, я их накормлю, мы сходим на море. Но это должно быть заранее оговорено, и это не означает, что вы с Викой оставляете их у меня на две недели и идёте отдыхать.
— А где нам жить?
— Есть гостиницы. Есть частные дома, которые сдают в аренду. Здесь весь квартал сдаёт, объявления висят на каждом заборе.
— То есть мы должны платить за жильё, пока ты сидишь тут в своём доме.
— Да.
— Это называется, мать родная.
— Это называется взрослые отношения.
Вика вернулась от машины. Лицо у неё было уже не просящее, а закрытое, как перед тем, как человек что-то для себя решает.
— Игорь, поехали, — сказала она негромко, но Галина Петровна услышала в домофон.
— Куда поехали? — он обернулся к жене.
— Куда-нибудь. Снимем что-нибудь. Не буду я тут унижаться.
— Это не ты унижаешься, это она нас унижает.
— Игорь, поехали, — повторила Вика, и в голосе у неё была та короткая твёрдость, которую Галина Петровна изредка замечала в этой женщине и которая ей в целом нравилась.
Игорь постоял ещё немного. Потом снова посмотрел в камеру.
— Хорошо, мам. Мы уедем. Только запомни, что ты сделала сегодня. Ты отказала сыну в помощи. Я этого не забуду.
— Я понимаю, — сказала она.
— Понимаешь, и всё равно не открываешь.
— Да.
— Ну и ладно, — он голос стал тихим, почти безразличным, и это было хуже, чем злость. — Ну и живи одна. Тебе, наверное, так лучше.
Галина Петровна ничего не ответила на это. Не потому что было нечего сказать. Просто потому что на некоторые слова не нужно отвечать, они сказаны не для разговора, а чтобы задеть. И задевать они перестают, когда понимаешь это.
Она смотрела на экране, как он берёт их сумки, как Вика уже идёт к машине. Игорь поднял большую сумку, потом поставил её, обернулся к камере последний раз.
— Скажи хоть что-нибудь.
— Будьте аккуратны на дороге, — сказала она. — Жарко, асфальт плохой на трассе после поворота.
Он смотрел в камеру секунды три. Потом взял сумки и пошёл к машине. На полдороге оглянулся, и жест, который он показал в сторону камеры, был грубый. Она видела. Она видела и тот, что показала вслед за ним Вика, уже садясь в машину. Может, она и не хотела показывать, просто сорвалось.
Машина тронулась. Синяя иномарка выехала с обочины, покатила по тихой улице и скрылась за поворотом, там, где стоял старый абрикос и росла мальва у чужого забора.
Галина Петровна нажала кнопку и выключила экран домофона.
Двор был тихий. Жара стояла плотная, дремучая, какая бывает только в июле в самый полдень. Даже воробьи, которые с утра возились в пыли у крыльца, куда-то спрятались. Тишина была полной, только где-то в глубине квартала тарахтел чей-то мотор, да далеко, почти не слышно, кто-то бил по железу молотком.
Она вернулась на скамейку. Взяла секатор. Подошла к розе. Та ветка, которую она думала подрезать, всё так же торчала чуть в сторону, нарушая общее направление лозы. Галина Петровна постояла рядом с ней, потом всё же оставила. Пусть растёт куда хочет. Место есть.
Она прошлась вдоль забора, проверяя, нет ли засохших побегов. Розы в этом году были особенно хороши. Она долго выбирала сорта, когда сажала, несколько часов провела в питомнике, разговаривала с пожилым садовником, который знал про плетистые всё. Он говорил, что они капризные только первые два года, а потом привыкают к месту и начинают расти сами, им уже почти не нужна особая помощь. Только внимание. Только чтобы смотрели.
Оказалось, что так и есть.
Она нашла один засохший побег в нижней части куста, у самой земли, аккуратно срезала его. Под ногами хрустнула сухая трава. Земля в этом углу двора была в тени только утром, днём солнце добивало сюда в полную силу. Надо бы полить вечером.
Она подумала об Игоре. Подумала не с болью, а спокойно, как думают о вещах, которые случились и уже не изменятся. Она видела его сегодня. Видела его злость, его растерянность, то, как он показывал жест в сторону камеры. Это был её сын. Тридцать четыре года, взрослый мужчина, с семьёй, с детьми, с ипотекой. И такой же, каким был в двенадцать лет, когда ему не давали что-нибудь, чего он хотел: он обижался, замолкал, говорил «ну и ладно». Только сейчас слова стали другими, взрослыми, а суть та же.
Она его любила. Это было простое и неудобное знание, которое никуда не девалось. Она любила его и не открыла калитку. Эти две вещи вполне уживались рядом, она давно это поняла. Любить человека не значит позволять ему всё. Иногда это значит наоборот.
Три года она держала это внутри. Не скандалила, не предъявляла, не звонила и не плакала в трубку. Просто помнила. И когда наконец наступил момент, оказалось, что ей не нужно было ни кричать, ни объяснять много. Достаточно было не открыть дверь.
Это было странно просто.
Она вернулась на крыльцо, поставила секатор, сняла рабочие перчатки. Зашла в дом, налила из графина воды, выпила стакан стоя, у кухонного окна. Из окна было видно угол двора и часть забора с розами. Розовые цветы были яркими даже в полуденный зной, хотя в такую жару они чуть склоняли головки.
На столе лежала книга, которую она читала с утра. Роман одной писательницы, которую ей посоветовала соседка Антонина Семёновна. Интересный роман, про женщину, которая в пятьдесят лет уехала в деревню и начала всё заново. Галина Петровна читала его без спешки, по несколько страниц в день, и думала, что писательница, наверное, что-то похожее сама пережила. Иначе так не напишешь.
Она взяла книгу, вышла на веранду. На веранде стояли два плетёных кресла и столик, и с веранды был виден дальний угол двора, где росла инжировое дерево, посаженное ещё прежними хозяевами. Инжир давал плоды к концу августа, и Галина Петровна прошлым летом первый раз попробовала плоды прямо с ветки. Это было неожиданно хорошо.
Она села в кресло. Открыла книгу. Потом закрыла. Положила на колени.
Думала о том, позвонит ли Игорь. Может, сегодня вечером, когда остынет. Может, завтра. Может, не позвонит долго. Она не знала. Она не строила никаких предположений, потому что за эти годы поняла, что предполагать, как поступят другие люди, это занятие, которое забирает много сил и почти никогда не угадывает правильно.
Может, он позвонит и скажет, что снял жильё, что дети в порядке, что они всё-таки отдыхают. Может, скажет что-нибудь колкое, потому что обида у него будет ещё кипеть. Может, пройдёт неделя, и он напишет сухое сообщение, просто чтобы обозначить: я жив, ты жива, связь есть. А может, не напишет ничего до осени.
Она не знала. И это «не знаю» больше не было тревожным. Оно было просто фактом, с которым можно жить.
Солнце стояло в зените, двор был залит белым светом. Где-то за забором слышалась речь, кто-то из соседей разговаривал у себя во дворе. Антонина Семёновна, судя по голосу. Та часто разговаривала сама с собой, когда занималась огородом.
Галина Петровна вспомнила, как Антонина Семёновна однажды пришла к ней через калитку с миской черешни. Просто так, угостить. Они выпили чаю на этой же веранде, и Антонина Семёновна рассказывала о своих детях, которые жили в другом городе и звонили раз в неделю по выходным. «Звонят, и ладно, — говорила она без горечи. — Сами живут, я сама живу. Мы же не сиамские близнецы». Галина Петровна тогда подумала, что это мудро. Хотя мудрость была, скорее, усталостью, принятой как данность. Но и это тоже годится.
Она открыла книгу и нашла страницу, на которой остановилась. Дочитала до конца главы. Закрыла, положила на столик.
Потом встала и пошла во двор, к розам. Взяла лейку, которая стояла у крыльца, пошла к кране у дома, наполнила. Понесла к тому углу у забора, где земля была суше. Лила медленно, у корней, как и надо, не по листьям.
Жара стояла такая, что вода почти сразу впитывалась, почти не оставляя мокрого следа.
Галина Петровна наполнила лейку ещё раз. И ещё. Розы молчали, как всегда. Они не были благодарными. Они просто росли, когда о них заботились, и это было честно.
Потом она поставила лейку, вытерла лоб. Посмотрела на забор, на цветы. Побеги тянулись вверх и в стороны, розовые и бледно-жёлтые соцветия свешивались чуть вниз от собственного веса.
Позвонит, не позвонит, вернётся, не вернётся, обидится навсегда или приедет снова, через год, уже тихий. Всё это было за той калиткой, которую она не открыла. За ней была другая жизнь, чужая, которая иногда приближалась вплотную и требовала войти. Но здесь, по эту сторону, был её двор, её розы, её лейка, её книга на плетёном столике.
И море в двадцати минутах ходьбы.
Она вернулась на веранду и снова взяла книгу. Нашла место, на котором читала.
За забором Антонина Семёновна всё ещё разговаривала. Голос был мирный, домашний.
Галина Петровна перевернула страницу.
***
Вечером, когда спала жара и стало можно дышать нормально, она пошла на море. Взяла полотенце, маленькую сумку, надела лёгкое платье. Прошла по тихим улочкам, где в это время суток уже появлялись люди, вышедшие из домов подышать. Кот сидел на заборе и провожал её взглядом. Мальчишки лет десяти гоняли мяч на пустыре.
На море было немноголюдно. Не сезонное многолюдие, когда некуда ступить, а тихий вечерний пляж, где люди сидят кучками, купаются неторопливо, дети носятся у кромки воды.
Галина Петровна нашла место чуть в стороне, постелила полотенце, разулась. Постояла у воды. Море было тёплым, почти парным к вечеру, но всё равно приятным. Она зашла по пояс, постояла, поплыла неторопливо вдоль берега. Плавала она с детства, и это у неё не пропало.
Плыла и смотрела на линию горизонта. Горизонт был чёткий, тёмно-синяя вода и светло-серое небо, уже начинавшее краснеть с западной стороны.
Она думала. Думала не об Игоре, а о том, что завтра нужно позвонить Антонине Семёновне и поблагодарить за книгу. И что надо бы съездить на рынок, купить помидоров, их уже почти не осталось. И что в дальнем углу двора надо посмотреть на инжир, кажется, на нижних ветках уже начинают появляться плоды.
Маленькие, обычные мысли, которые складываются в обычный день.
Она поплыла обратно к берегу, вышла из воды, вытерлась. Легла на полотенце, закрыла глаза. Слышала, как где-то рядом смеётся ребёнок, как шуршат волны, как кто-то переговаривается негромко. Запах моря был густой и солёный.
Потом она открыла глаза и посмотрела на небо. Оно становилось розовым, неторопливо, как будто у него была уйма времени.
Телефон в сумке молчал. Она не проверяла его.
Посидела ещё немного. Потом оделась, взяла сумку и пошла домой. По дороге зашла к маленькому магазинчику, что работал до десяти вечера, купила молока, хлеба и немного черешни. Продавщица, пожилая женщина, попрощалась с ней по имени. Здесь её уже знали.
Дома она нагрела молоко, выпила с хлебом, убрала посуду. Потом вышла во двор последний раз. В темноте розы были почти незаметны, только их силуэты вдоль забора. Но запах был сильным, вечерним, таким, который поднимается с цветов именно после заката.
Она постояла несколько минут.
Потом зашла в дом, закрыла дверь, выключила на кухне свет.
***
На следующее утро телефон всё-таки подал голос. Не звонком, а тихим сигналом сообщения. Галина Петровна сидела с кофе на веранде и проверила его не сразу, а когда допила чашку.
Это был Игорь. Одно короткое сообщение.
«Сняли дом. Дети в порядке. Ладно».
Она перечитала это несколько раз. «Ладно». Коротко, как захлопнутая дверь. Или как приоткрытая. Она не стала решать, какое именно.
Набрала ответ. Тоже коротко.
«Хорошо. Купайтесь».
Отправила. Положила телефон на столик рядом с книгой.
Во дворе было свежо, как бывает только ранним утром, до того как солнце входит в силу. Роса лежала на листьях инжира. Розы стояли спокойно, без ветра.
Галина Петровна взяла чашку, пошла на кухню, налила ещё кофе. Вернулась на веранду. Открыла книгу.
Где-то далеко, через несколько кварталов, начинало шуметь море. Или это просто ветер поднимался, она не была уверена. Звук был тихий и ровный, как дыхание.
Она читала.