Часть 1. Парадокс выбора: три кнопки против бесконечной бездны
Я вообще не понимаю, как мы выжили. Вот серьёзно.
Я недавно сидел дома и два часа выбирал, что посмотреть на Кинопоиске. Два часа. У меня ушло два часа жизни на то, чтобы просто полистать постеры. Там тысячи фильмов. Тысячи! В итоге я устал, разозлился, закрыл ноутбук и лёг спать в депрессии. Я почувствовал себя ничтожеством, которое не способно принять элементарное решение.
А потом я вспомнил своё детство в конце восьмидесятых и начале девяностых. Знаете, сколько у нас было каналов на телевизоре? Два. Иногда три, если папа крутил плоскогубцами штырь антенны на балконе, рискуя сорваться со смертельной высоты ради того, чтобы сквозь серую рябь и шипение поймать какую-то местную кабельную дичь, где показывали, как мужик в свитере полтора часа молча собирает шкаф. И мы смотрели это! Мы смотрели, как мужик собирает шкаф, потому что альтернативой был съезд КПСС на первом канале или концерт хора донских казаков на втором.
У нас не было выбора. И это было прекрасное, сука, время. Ты не мучился. Ты включал телевизор, там шёл фильм «Четыре танкиста и собака». И ты сидел и смотрел его в девятнадцатый раз. Ты знал по именам всех танкистов, ты знал породу собаки, ты знал, в какой минуте польский танк заглохнет. У тебя не было мысли: «Хм, а что там на Нетфликсе? Может, посмотреть документалку про серийного убийцу-вегана?» Нет. Твой выбор — это либо польская собака-герой, либо передача «Сельский час», где усатый мужчина рассказывает про виды силоса в Вологодской области. И ты выбирал силос. Ты становился экспертом по силосу в свои семь лет. Ты шёл во двор и говорил пацанам: «Слушайте, а ведь озимые-то в этом году подкачали». И все понимающе кивали, потому что они тоже это смотрели. У них тоже не было выбора.
Сейчас у нас есть всё. Любая музыка, любой фильм, любая книга мира доступны за секунду. И что мы делаем? Мы смотрим тридцатисекундные ролики, где кот падает с унитаза. Под музыку, которую ускорили в три раза, чтобы наш атрофированный мозг не успел заскучать. Мы деградировали до уровня инфузории-туфельки, у которой из всех развлечений — только реакция на свет. Мы платим за подписки на пять стримингов, чтобы в итоге включить на фоне сериал «Офис», который мы видели уже раз сорок, и сидеть в телефоне, листая ленту с мемами про то, как нам тяжело жить. Это же абсолютный маразм.
Часть 2. VHS-садомазохизм и магия гнусавого голоса
А помните видеомагнитофоны? О, это же был не просто прибор. Это был член семьи. Причём такой, знаете, авторитетный член семьи, которого все боялись и уважали. Советский ВМ-12 стоил как три зарплаты инженера, а то и как подержанные «Жигули». Если к тебе в гости приходил друг и ты разрешал ему просто посмотреть на видеомагнитофон, ты автоматически становился его господином.
А кассеты? Это же был целый ритуал. Ты шёл в видеопрокат. Видеопрокат в девяностых — это не просто магазин, это храм греха и тайных знаний. Он обычно находился в каком-нибудь полуподвале, где пахло сыростью, дешёвым пивом и пластиком. За стойкой сидел прыщавый парень с лицом человека, который познал все тайны Вселенной, потому что у него был доступ к кассетам категории «18+».
Ты просил у него «что-нибудь нормальное». И он с царским видом протягивал тебе коробку, на которой от руки шариковой ручкой было написано: «Терминатор 2. Судный день. Х/ф». И ниже приписка: «Копия с оригинала, супер-качество».
Ты бежал домой со скоростью звука, трясущимися руками вставлял кассету в плеер, он издавал такой утробный звук: «КХХХ-ВЖЖЖ-ЩЁЛК». Ты замирал. И на экране появлялась она — «экранка». Качество было такое, будто фильм снимали на советский утюг сквозь мутное стекло аквариума. Половину экрана занимали головы людей, которые вставали и уходили в туалет прямо посреди сеанса в американском кинотеатре. Но нам было плевать! Мы смотрели шедевр.
И, конечно, перевод. Леонид Володарский или Алексей Михалев. Эти люди — титаны. Они переводили фильмы в одиночку, в реальном времени, с прищепкой на носу. Ну, или с какими-то другими анатомическими зажимами, я не знаю, почему у них были такие голоса.
«Посмотри на меня, ублюдок. Я убью тебя и всю твою семью. О боже, какая жалость, у меня кончились патроны».
Всё это произносилось абсолютно мёртвым, монотонным голосом человека, который в этот момент, кажется, параллельно читал газету «Труд» и пил кефир. Никаких эмоций. Арнольд Шварценеггер кричит в ярости, у него вены на лбу лопаются, он разрывает вертолёт зубами, а за кадром этот гнусавый голос спокойно говорит: «Ой, кажется, вертолёт взорвался. Какая неприятность».
А сейчас? «Дубляж студии Пифагор», «полное многоголосое закадровое озвучание», Dolby Atmos, 7.1... Тьфу! Из фильмов ушла душа. Сейчас ты включаешь кино, там у каждого персонажа свой актёр озвучки, они там плачут, кричат, шепчут. Зачем мне этот реализм? Я хочу слышать, как один усталый мужик с заложенным носом пытается озвучить и пятилетнего мальчика, и столетнюю негритянку, и взрыв ядерной бомбы. Вот это было искусство. Это было единение с кинематографом через боль.
А если кассету «зажёвывало»? Это же была трагедия уровня шекспировских пьес. Магнитофон вдруг начинал издавать странные звуки, похожие на предсмертную агонию трансформера. Ты нажимал «Eject», и оттуда выползала куча чёрной, блестящей ленты, похожей на кишки пластикового монстра. И вся семья собиралась вокруг этого трупа кассеты. Папа брал гранёный карандаш — обязательно шестигранный, потому что круглый прокручивался — и аккуратно, как нейрохирург на операции на открытом мозге, начинал закручивать плёнку обратно. Если плёнка порвалась — всё, катастрофа. Мы склеивали её маминым лаком для ногтей! Маминым, блин, лаком! И потом в этом месте фильм на секунду превращался в адское месиво из пикселей и шума, но мы знали: «О, это место, где лак "Прелесть" держит спецэффекты».
Сегодня, если у кого-то на YouTube видео зависает на две секунды из-за плохого интернета, человек начинает орать, бить кулаком по столу и писать гневные твиты провайдеру: «Вы сорвали мне просмотр подкаста про успешный успех, я подам на вас в суд!». Тварь ты изнеженная. Тебе бы лак «Прелесть» и карандаш Koh-i-Noor в задницу, посмотрел бы я на твою истерику.
Часть 3. Аудиокассеты: карандашная эргономика и радийный террор
Перейдём к музыке. Музыка в восьмидесятых и девяностых — это был не просто набор звуковых файлов. Это был физический объект. У тебя была кассета. Чаще всего — МК-60. Советская кассета, которая пахла дешёвой пластмассой и стоила четыре рубля. На ней помещалось ровно 60 минут музыки. По 30 минут на сторону.
Вы понимаете, какая это была математика? Ты не мог просто закинуть трек в плейлист. Тебе нужно было рассчитать время. Если у тебя на стороне А оставалось две минуты, а песня длилась четыре, ты не мог её записать. Точнее, мог, но она обрывалась на середине куплета. И ты потом годами слушал эту песню в усечённом варианте, искренне веря, что она так и заканчивается — резким тихим пшиком и шипением пустой плёнки.
А процесс перемотки? Батарейки в плеере Walkman стоили дорого. Ну, как дорого — для школьника это было целое состояние. Если ты перематывал кассету с помощью плеера, батарейки садились за три дня. Поэтому все перематывали вручную. Опять же — карандашом или ручкой. Ты вставлял ручку в подкассетник и начинал крутить её с бешеной скоростью, напоминая безумного вертолётчика. У каждого из нас палец на правой руке был накачан так, будто мы этим пальцем могли пробить кирпичную стену. Это была суровая физическая работа ради того, чтобы послушать новый альбом группы «Пропаганда» или «Ace of Base».
А запись с радио? О, этот аттракцион для людей со стальными нервами.
Ты сидишь перед магнитофоном «Весна-206». У тебя пальцы лежат на двух кнопках одновременно — «PLAY» и «RECORD». Ты ждёшь. На радио «Европа Плюс» или «Модерн» должна выйти новая песня. Ты сидишь в напряжении, как снайпер в засаде. Твои мышцы затекли, пот заливает глаза, но ты не можешь пошевелиться.
И вот диджей произносит заветные слова. Ты с силой вдавливаешь кнопки, плёнка начинает крутиться, песня играет... и тут этот ублюдок-диджей прямо поверх вступления начинает говорить своим бодрым, жизнерадостным голосом:
«Да, друзья, это был отличный трек, а спонсор нашего эфира — чипсы "Наш чемпион"!»
И ты сидишь и ненавидишь этого человека всеми фибрами души. Ты проклинаешь его до седьмого колена. Из-за него у тебя на кассете теперь вечно будет записано: «... can't touch this... ПОКУПАЙТЕ СВЕЖИЕ ОКОРОЧКА НА РЫНКЕ У МЕТРО...». И ты не мог это стереть! Ты слушал этот трек с рекламой окорочков сотни раз. Я до сих пор, когда слышу оригинальную песню MC Hammer по радио, подсознательно жду, когда там начнётся реклама колготок «Levante». Мой мозг считает, что это часть аранжировки.
Что мы имеем сейчас? Spotify. Apple Music. Яндекс Музыка.
Они подсовывают тебе плейлисты на основе твоего настроения. «Плейлист для грустного мытья посуды». «Плейлист для имитации продуктивности». «Плейлист для депрессии средней тяжести». Алгоритм решает за тебя, что тебе слушать. Он изучил твои лайки и подсовывает тебе точно такую же музыку, какую ты слушал вчера, только ещё более унылую.
В итоге мы все слушаем одну и ту же бесконечную, серую, фоновую жижу. Музыка превратилась в обои. Она просто звучит, чтобы заглушить шум в твоей пустой голове. Раньше, чтобы послушать группу «Гражданская Оборона», тебе нужно было поехать на другой конец города к какому-то немытому панку по кличке «Гвоздь», выменять у него кассету на три пачки сигарет «Космос», привезти её домой, отмыть от пивных пятен и только потом слушать сквозь адский гул. И ты ценил каждую секунду этого грязного звука! Ты знал каждый хрип Егора Летова.
А сейчас у тебя в кармане вся мировая дискография, а ты сидишь в метро со свисающей слюной и перелистываешь треки каждые пять секунд: «Не то... скучно... о, реклама ставок на спорт... о, опять не то...». Мы зажрались. Нам нужно вернуть дефицит контента, чтобы мы снова начали ценить хоть что-то.
Часть 4. Телевидение девяностых: массовый психоз и экстрасенсы-целители
Давайте честно: телевидение девяностых — это был один большой, нелегальный психологический эксперимент над целой страной, у которой внезапно отобрали коммунизм и забыли дать взамен мозги.
Сейчас все жалуются на фейк-ньюс, инфоцыган и конспирологию в интернете. Мол, «о боже, люди верят в плоскую Землю и чипы в вакцинах, куда катится мир!». Ребята, вы серьёзно?
В начале девяностых вся страна — от академиков до доярок — садилась перед телевизорами, ставила перед экраном трёхлитровые банки с водопроводной водой и ждала, когда их «зарядит» Алан Чумак.
Вы просто вдумайтесь в этот сюрреализм. Мужчина с лицом уставшего бухгалтера выходил в эфир главного телеканала страны, не произносил ни одного слова и просто молча шевелил губами и делал руками пассы, как будто пытался поймать невидимую муху. И миллионы людей в этот момент замирали у экранов. Они верили, что этот беззвучный пантомимист через кинескоп транслирует космическую энергию, которая вылечит их от геморроя, язвы желудка и алкоголизма. Люди пили эту «заряженную» воду! Они умывали ей детей! Они поливали ей герань, и герань, сука, дохла от такого количества шизофрении в воде, но люди всё равно верили.
А Анатолий Кашпировский? Этот суровый мужчина в чёрном пиджаке со взглядом убийцы-рецидивиста. Он проводил «телемосты» и давал установку на добро.
«Я даю вам установку. Ваши швы рассасываются. Рубцы исчезают. Волосы начинают расти даже там, где их никогда не было».
И люди верили! У них реально, по их словам, рассасывалось всё — от швов после аппендицита до здравого смысла. Моя бабушка сидела перед телевизором и терла свой бок о деревянный корпус «Темпа», потому что Кашпировский сказал, что надо прислонить больное место к источнику сигнала. Телевизор бился током, бабушка ойкала, но продолжала тереться. Это была физиотерапия девяностых. Жестокая и беспощадная.
А передачи? Боже, какие тогда были передачи.
Помните «Акулы пера»? Это когда толпа молодых, циничных журналистов сажала в центр студии какого-нибудь несчастного эстрадного певца и в течение часа методично смешивала его с грязью. Они задавали вопросы типа: «Скажите, а то, что вы поёте мимо нот и у вас лицо как у олигофрена — это ваш сознательный имидж или просто природа отдохнула?». И певец сидел, обтекая гримом, и пытался улыбаться. Никакой толерантности, никакой политкорректности. Чистый, дистиллированный садизм в прямом эфире.
Или шоу «Моя семья» с Валерием Комиссаровым. Помните рубрику «Маска откровения»? Туда приходил человек в резиновой маске какого-то уродливого гнома или карнавального чёрта, садился на стул и изменённым на компьютере голосом, похожим на голос демона из фильма «Изгоняющий дьявола», рассказывал ужасные вещи:
«Я сплю с тёщей моего брата, пока моя жена думает, что я в командировке в Сызрани, а ещё я украл у соседа козу и продал её цыганам».
И вся студия это бурно обсуждала! Сидели эксперты — какие-то писатели, депутаты, психологи — и на полном серьёзе рассуждали: «Ну, с одной стороны, коза была старая, но с другой — тёща-то молодая...». Это был абсолютный ад. И мы смотрели это всей семьёй за ужином. Мы ели макароны с тушёнкой под исповедь резинового гнома-козокрада.
А сейчас что? Шоу «Мужское / Женское»? Это же просто жалкая, дешёвая копия той великой эпохи безумия. Сейчас там все кричат по сценарию за тридцать тысяч рублей. А тогда люди творили дичь от чистого сердца, абсолютно бесплатно, просто потому, что у них поехала крыша от свободы и отсутствия денег.
Часть 5. Музыкальный трэш-парад: от искренности «Ласкового мая» до депрессивного рэпа
Давайте сравним поп-музыку тогда и сейчас.
В девяностые наша попса была дикой, тупой, но в ней была какая-то первобытная энергия. Группа «Руки Вверх!». Сергей Жуков — великий человек. Он взял три аккорда на дешёвом синтезаторе Casio, спел:
«Крошка моя, я по тебе скучаю, я от тебя письма не получаю»
— и собрал тридцать стадионов «Олимпийский». Всё! Гениально! Песня простая, как мычание коровы, но под неё танцевали все — от первоклассников до авторитетных бандитов в малиновых пиджаках. Бандиты плакали под «Крошку мою», вспоминая свои суровые будни в разборках под Тольятти. В этой музыке была честность. Да, она была дешёвой, да, она была глупой, но она не притворялась искусством.
А группа «Мираж»? Это же вообще вершина продюсерского цинизма. Под фонограмму Маргариты Суханкиной по стране одновременно гастролировало примерно двадцать составов группы. В каждом городе на сцену выходили какие-то новые симпатичные девочки в лосинах, открывали рот под чужой голос, и люди были счастливы!
Никто не кричал: «Обман! Верните деньги!». Все понимали правила игры. Ну да, поёт не она. Зато лосины блестят красиво, и песня «Музыка нас связала» играет. Чего тебе ещё надо, собака ты неблагодарная? Танцуй, пока молодой!
А что сейчас? Сейчас у нас эпоха «интеллектуального» и «концептуального» поп-арта. Появляется какой-нибудь исполнитель с псевдонимом вроде «Грустный Смузи» или «Мятный Дождь». Он поёт так, будто у него сильнейший приступ астмы, совмещённый с тяжёлой формой клинической депрессии. Он не поёт, он шепчет в микрофон под унылый бит:
«Я смотрю на твои сторис... ты не лайкнула мой твит... моя менталочка разбита... я пью матчу на кокосовом...»
И все такие: «О боже, как это глубоко! Как это отражает боль поколения!».
Какую боль, чувак?! Тебе двадцать лет, ты живёшь в Москве, у тебя квартира от бабушки, ты работаешь «креативным продюсером визуального контента» три часа в неделю, твоя единственная проблема — это то, что в кофейне закончилось овсяное молоко! Какая менталочка? Какая боль?
В девяностые у людей реально была боль. Зарплату не платили по восемь месяцев, на улицах стреляли, в магазинах из еды были только синие куры и морская капуста в банках. Но люди включали группу «Дюна» и весело пели: «Привет с большого бодуна!» или «Коммунальная квартира — это коммунальная страна!». Люди выживали за счёт оптимизма и самоиронии.
А сейчас у всех айфоны, роботы-пылесосы, доставка еды за пятнадцать минут, но все сидят с такими лицами, будто их везут на казнь, и слушают депрессивный рэп про то, как тяжело быть богатым и популярным.
«Ой, у меня так много денег, я не знаю, кто мой настоящий друг, я плачу в своём Порше...». Ну так отдай Порш мне, урод! Я буду смеяться в нём так громко, что у меня стёкла повылетают. Я буду ехать по МКАДу под песню «Бухгалтер, милый мой бухгалтер» и радоваться жизни.
Часть 6. Герои боевиков: стероидные титаны против соевых мальчиков
Кинематограф. Это моя любимая тема.
Кто были героями нашего детства в конце восьмидесятых и девяностых?
Арнольд Шварценеггер. Сильвестр Сталлоне. Жан-Клод Ван Дамм. Чак Норрис. Брюс Уиллис.
Это были мужики. Настоящие, брутальные, перекачанные стероидами глыбы мяса и харизмы. У них лица были такие, будто ими можно колоть орехи. Они не разговаривали в фильмах. Зачем им говорить? Шварценеггер за весь фильм «Терминатор» произнёс 17 предложений. Из них половина — это «I'll be back» и «Asta la vista, baby». Всё! Остальное время он просто молча шёл сквозь стены и стрелял из ручного пулемёта.
В этих фильмах было насилие. Настоящее, сочное, весёлое насилие. Если в фильме взрывалось здание, то это было настоящее здание, которое продюсеры купили по дешёвке и взорвали к чертям собачьим вместе с каскадёрами. Если героя ранили, у него текла густая, красная бутафорская кровь, похожая на клубничный джем. Каскадёры ломали себе кости за сто долларов в день, и мы видели этот пот, эту грязь, этот потёртый джинсовый стиль.
А кто герой сегодняшнего дня?
Человек-паук в исполнении Тома Холланда. Вы видели его? Это же просто испуганный школьник, который постоянно извиняется! Он весь фильм плачет, переживает из-за выпускного бала и советуется со своим канадским другом, как ему правильно признаться в любви девочке. Он летает в трико на фоне зелёного экрана, который потом на компьютере заменяют на Нью-Йорк.
Весь современный кинематограф — это один большой зелёный экран. Актёры больше не играют друг с другом. Они стоят в пустой комнате в серых пижамах с наклеенными на задницу теннисными шариками и разговаривают с теннисным мячиком на палочке, который на монтаже превратят в космического дракона. Откуда там взяться эмоциям? Актёр просто думает: «Господи, мне тридцать лет, я учился в Джульярдской школе искусств, а сейчас я стою в колготках перед картонкой и кричу на швабру. За что мне это?».
А Marvel? Это же конвейер по производству цифрового мусора. Они выпускают по четыре фильма в год, и все они абсолютно одинаковые. В конце каждого фильма обязательно происходит одна и та же сцена: синие лучи бьют в небо, и куча компьютерных человечков бьётся с другой кучей компьютерных человечков в серой пыли. И ты сидишь в кинотеатре, жуёшь попкорн за пятьсот рублей и думаешь: «Кто все эти люди? Почему мне должно быть не плевать на судьбу фиолетового мужика с золотой перчаткой?».
В девяностые у нас был «Крепкий орешек». Брюс Уиллис в грязной, окровавленной майке-алкоголичке ползал по вентиляции с пистолетом, у него кончались патроны, он матерился, ему было больно, он наступал босыми ногами на битое стекло. И ты верил ему! Ты чувствовал эту боль. Ты сам поджимал пальцы на ногах, когда он шёл по стеклу.
А сейчас Человек-паук падает с небоскрёба лицом на асфальт, встаёт, отряхивается, поправляет причёску и шутит глупую шутку про тикток. У него даже костюм не порвался, потому что костюм нарисован на компьютере отделом графики в Бангалоре. Из кино исчезла смерть. Из кино исчезла опасность. Всё стало стерильным, безопасным и соевым, как латте в кофейне на Патриарших.
Часть 7. Дворовый хардкор и аналоговый шеринг
И последнее. Как мы общались и делились информацией.
Сейчас у нас есть AirDrop, Telegram, облачные хранилища. Ты можешь отправить другу гигабайт видео за секунду. И мы не ценим это вообще.
В девяностые, если ты хотел переписать у друга игру на компьютер (а игры тогда были на дискетах, помните такие чёрные квадратики?), это был целый военный поход. Дисккета вмещала 1.44 мегабайта. Мегабайта, блин! Современная фотография кошачьей задницы весит больше, чем тридцать таких дискет.
И вот ты хотел переписать игру «DOOM». Она весила около 15 мегабайт. Это значит, тебе нужно было взять коробку из десяти дискет, прийти к другу, отформатировать их (а половина из них обязательно выдавала «ошибку чтения сектора», и ты плакал), записать игру по частям через архиватор ARJ или RAR, принести домой, начать устанавливать... и на девятой дискете компьютер писал: *«CRC error. Abort, Retry, Fail?»*.
Всё. Смерть. Твоя жизнь кончена. Девятая дискета оказалась битой. Это означало, что тебе нужно снова одеваться, идти по холоду три километра к другу, терпеть презрительный взгляд его мамы, которая не понимает, почему этот оборванец опять припёрся, снова записывать эту девятку, идти обратно... И когда игра наконец запускалась, это был такой оргазм, который современному геймеру, скачивающему 100 гигабайт за пять минут на PS5, даже не снился. Мы ценили каждый пиксель! Мы играли в этот «DOOM» до кровавых глаз, мы знали каждый секретный коридор наизусть.
А дворовые игры?
Сейчас родители трясутся над детьми: «Ой, детонька, надень шлем, когда катаешься на самокате по ровному асфальту, ой, не трогай песочек, там могут быть микробы!».
В девяностые нашей главной игрушкой была стройка. Недостроенная панельная девятиэтажка — вот это был наш Диснейленд. Мы бегали по бетонным плитам без перил на высоте пятого этажа, прыгали по горам битого кирпича, играли в догонялки на ржавых арматурах. Если ты упал и разбил колено так, что видна кость, ты не шёл домой. Потому что если ты пойдёшь домой, мама загонит тебя и больше не выпустит!
Поэтому ты просто брал подорожник, плевал на него (слюна — это лучший антисептик в мире, все это знали), прилеплял к ране и бежал дальше прыгать по ржавым гвоздям. И никто не умер! Ну, почти никто. Ладно, у некоторых теперь шрамы на всю жизнь и лёгкое заикание, но зато у нас было детство! Настоящее, весёлое, опасное детство, а не это виртуальное рабство перед экраном смартфона.
Мы променяли реальную, грязную, но живую жизнь на стерильный, цифровой концлагерь, где всё удобно, всё доступно, но ничего не приносит радости. Мы сидим в своих тёплых квартирах, окружённые гаджетами, которые умнее нас, едим еду, которую нам принёс курьер, смотрим фильмы, которые за нас выбрал алгоритм, и слушаем музыку, которая не заставляет нас ничего чувствовать.
Мы победили дефицит, но проиграли смысл.
Так что, когда в следующий раз у вас зависнет сериал на Кинопоиске, просто выключите телевизор, найдите гранёный карандаш, вставьте его в розетку и попробуйте покрутить. Может быть, тогда вы почувствуете себя по-настоящему живыми.