В соцсетях снова открылся филиал кафедры античности. Кристофер Нолан взял Лупиту Нионго на роль Елены Троянской (она же Елена Прекрасная), и интернет немедленно разделился на тех, кому «какая разница, это миф», и тех, кто внезапно обнаружил у себя диплом по этнографии бронзового века.
И вот тут неприятный момент. Я тоже поймала себя на первой реакции. Ну… странно. Конечно, это не «караул, цивилизация погибла», а просто внутренний сбой картинки. Потому что Елена Троянская у меня в голове уже есть. Хотя, я, по понятным причинам, ее никогда не видела. Ни лично, ни на фреске с подписью «фото без фильтра».
Но почему я точно знаю, как должна выглядеть женщина, которой, возможно, вообще никогда не было?
Сцена вам не паспортный стол
Мы ведь спокойно принимаем куда более смелые условности. В Пекине могут играть Шекспира. В Сеуле — Чехова. В Сингапуре — «Трех сестер» на английском или китайском. И никто не требует, чтобы Ирину играла непременно русская дворянка с родословной, подтвержденной архивом, бабушкиным комодом и справкой из губернского собрания.
Более того, если это именно Чехов, а не вольная адаптация, китайская или японская актриса не говорит: «В Пекин! В Пекин! В Пекин!». Она говорит все то же бессмертное: «В Москву! В Москву! В Москву!». Потому что Москва у Чехова — не просто город. Это прекрасное «там», где наконец начнется настоящая жизнь. Ну то есть не начнется, конечно. Мы же взрослые люди и Чехова читали. Но мы это принимаем. Потому что понимаем правила. Перед нами театр. А театр с самого начала честно предупреждает, что все происходящее — условность. Вот этот человек будет датским принцем. Эта женщина будет русской барышней. А вот эта табуретка, простите, сегодня работает обрывом над морем. И вы, пожалуйста, тоже сделайте вид. Иначе вечер не получится.
С кино все сложнее. Особенно с большим голливудским кино. Особенно с Ноланом, который умеет так снимать бетон, пыль и человеческое страдание, что зритель начинает верить даже в то, чего в кадре нет. Такое кино продает не условность, а почти документальное ощущение. Вот она, реальность. Только дороже, красивее и с музыкой, от которой дрожат подлокотник, соседний ряд и остатки здравого смысла.
Кувалда в музейной витрине
И когда в этой «почти реальности» появляется темнокожая Елена Троянская, часть публики воспринимает это не как художественное решение, а как вторжение в музейную витрину. Это не таблички переставили, а витрину разбили кувалдой. Хотя, может быть, разбили не витрину. Может быть, просто тронули картинку в нашей голове.
Елена Троянская — не просто героиня мифа. Она культурная заставка к слову «красота». Та самая женщина, из-за которой, как принято говорить, в море вышла тысяча кораблей. И европейская визуальная традиция веками делала ей одно и то же лицо. Светлый мрамор, античный профиль, музейная прохлада, волосы из серии «так красивее для учебника».
Мы привыкли. А привычка — вещь наглая. Она часто представляется нам знанием. И тут из музейной витрины выглядывает совсем не Гомер, а наша привычка считать привычное правильным. Спор вроде бы о кастинге, а на самом деле — о праве на образ. Кто может быть «самой красивой женщиной». Кто имеет право быть мифом. Кто может запускать тысячу кораблей, а кто, по мнению комментаторов, должен довольствоваться тем, что его пустили в массовку у троянской стены.
При этом сама европейская культура никогда не была такой стерильной, какой она иногда выглядит на школьных плакатах. Возьмем Пушкина. Мы смотрим на его портреты и даже через несколько поколений видим след его африканского прадеда Абрама Ганнибала. И ничего. Пушкин от этого не стал менее Пушкиным, «Евгений Онегин» не потребовал срочной замены национальной прошивки.
Или Александр Дюма-отец. Автор «Трех мушкетеров» и «Графа Монте-Кристо» тоже плохо помещается в открытку про «чистую» европейскую культуру. Его отец, генерал Томас-Александр Дюма, был сыном белого французского дворянина и чернокожей женщины, находившейся в рабстве в Сан-Доминго. И что? Французская литература как-то выдержала.
Культура вообще редко бывает прямой линией. Она больше похожа на семейный альбом, где все уверены, что «у нас такого не было», пока кто-нибудь не достанет старую фотографию и не спросит, кто это, и почему самый интересный человек в альбоме все это время прятался между «родней по материнской линии», и «не спрашивай, это сложно».
Но важно сказать другое. Не всякое первое раздражение — это сразу расизм, мракобесие и готовность выйти на площадь с факелом. Иногда это просто столкновение с собственной визуальной привычкой. Ты не ненавидишь актрису. Не требуешь запретов. Не пишешь в комментариях, что Гомер не для того ослеп, чтобы теперь все это видеть. Ты просто чувствуешь, что что-то не совпало.
И вот это «не совпало» стоит рассмотреть. Не чтобы себя наказать. А чтобы понять, кто там внутри нас так уверенно расставляет лица по ролям. Потому что внутри каждого сидит маленький хранитель музея. Вежливый, нервный, в жилетке. Он протирает пыль с привычных образов, поправляет таблички, следит, чтобы Чехов был с тоской, античность — с мрамором, красавица — узнаваемой, а все сложное не мешало экскурсии.
Иногда он полезен. Без него память превращается в склад реквизита. Но иногда ему надо сказать, чтобы он отошел от витрины.
Нейросеть и школьная картинка
Сегодня визуальную привычку формируют уже не только кино, музеи и школьные картинки. К ним добавился ИИ — быстрый, уверенный и не всегда понимающий, что именно он повторяет. Раньше визуальные каноны менялись медленно. Художники, театры, кино, учебники, музеи, обложки, школьные хрестоматии. Нужно было много лет, чтобы один образ стал «естественным», а другой — «странным».
Теперь мы можем за секунду попросить нейросеть нарисовать Елену Троянскую. Античную красавицу. Современного руководителя. Британского ученого. Русскую дворянку. Будущее и т.д.
С промтом нейросеть справится. Вопрос в том, из чего она соберет ответ. Если модель наелась старых клише, она вернет нам старые клише. Только в высоком разрешении, с красивым светом и таким выражением лица, будто персонаж уже знает, что его сейчас обсудят в Telegram или в той самой заблокированной у нас соцсети с большой синей буквой, лайками-пальцами и статусом «всё сложно». Попросим «античную красавицу» — получим очередную родственницу мраморной Афродиты. Попросим CEO — получим уверенного мужчину в костюме. Попросим медсестру — скорее всего, женщину. Попросим депутата — ну вы поняли.
И это будет выглядеть не как предрассудок, а как объективный ответ машины. Хотя машина ничего не знает про объективность. Она просто очень быстро переваривает то, чем мы ее накормили.
Но ИИ может сделать и обратное. Он может расширить зрительную привычку. Не переписать прошлое, как боятся комментаторы, а показать, что прошлое, миф, красота, сила, ум, власть и героизм не обязаны каждый раз приходить в одном и том же лице.
Тут нет никакого волшебства. Не получится показать человечеству тысячу правильных картинок и к вечеру сделать его добрее. Но визуальная среда точно имеет значение. То, что мы видим снова и снова, однажды начинает казаться естественным. И здесь ИИ становится новым редактором воображения.
Раньше канон закрепляли художники, режиссеры, издатели, музеи и школьные программы. Теперь к ним добавляется генератор изображений. Он будет отвечать миллионам людей на вопросы о том, как выглядят красота, история, цивилизация, успех, опасность, свой и чужой. И очень может быть, что он будет отвечать не лучше нас. Просто быстрее.
Поэтому спор о Елене Троянской на самом деле не только о Нолане. И даже не только о Лупите Нионго. Он о том, кто сегодня управляет нашей визуальной памятью.
Мы привыкли думать, что канон — это что-то древнее, тяжелое, высеченное в камне. Но часто это просто набор картинок, которые достаточно долго повторяли. Мрамор был белым не потому, что античность была белой, а потому что так мы ее привыкли видеть. Елена была «такой» не потому, что мы нашли ее паспорт, а потому что века изображений сделали свое дело.
И да, первая реакция может быть простой и не очень удобной. Нет, ну все равно странно. Нормально. Пусть будет странно. Иногда именно с этого и начинается работа мысли. Не с правильного ответа, а с маленького внутреннего сбоя.
Главное — не останавливаться на нем, как на последней станции. Не превращать свое «мне непривычно» в «так быть не должно». Это разные вещи. Очень разные.
В конце концов, Чехова можно играть в Пекине, и три сестры все равно будут рваться в Москву. Гамлету все равно будет тесно в Эльсиноре, даже если у актера нет датского паспорта или внешности Смоктуновского. Пушкина можно читать, помня о его африканском прадеде, и он от этого не становится менее русским. Дюма можно любить, зная его сложную родословную, и мушкетеры не теряют ни шпаг, ни шляп, ни своей прекрасной привычки ввязываться в неприятности.
Может, и Елена Троянская выдержит актрису, которая не похожа на нашу школьную картинку. Вопрос в другом. Выдержим ли мы тот факт, что школьная картинка была не истиной, а привычкой.
А привычки, как известно, умирают трудно. Особенно если у них хорошее освещение, мраморный профиль и тысяча кораблей в поддержку.