— Ты же слышала, у мамы трубу прорвало. Ванной нет, соседей снизу залило. Пожилой человек.
Дана поставила пакеты на пол прихожей. Два тяжёлых, из супермаркета, с творогом, хлебом, гречкой и ещё какой-то ерундой, которую она набрала уже почти на автопилоте после смены. Правая ручка врезалась в ладонь, пока она шла от остановки, и теперь на коже остался красный след. Она посмотрела на него, потом на мужа.
Игнат стоял в дверях кухни с рулеткой в руке. Он её не убирал уже третий вечер подряд, эту рулетку, мерил то подоконник, то пространство под раковиной, то расстояние от стены до холодильника. Говорил, что прикидывает, как лучше переставить мебель, если они когда-нибудь сделают ремонт. Но разговор сейчас был не о ремонте.
— Я слышала, — сказала Дана. Она сняла куртку и повесила на крючок. Крючок качнулся, едва не отошёл от стены. Надо закрепить. Ещё одно из тех дел, которые висят и висят.
— Ну и что ты думаешь?
— А что тут думать, Игнат.
Она прошла на кухню, стала разбирать пакеты. Достала творог, поставила в холодильник. Хлеб на полку. Гречку в шкаф. Руки делали привычное, а голова уже считала. Двести тысяч. Они копили восемь месяцев. Откладывали каждый раз, когда получалось, иногда по пятнадцать тысяч, иногда по двадцать пять, один раз Игнат взял шабашку и принёс сразу сорок. Она записывала в приложении банка «Фавор» каждое пополнение накопительного счёта. Смотрела, как цифра растёт. До первого взноса оставалось ещё далеко, но уже было видно направление.
А теперь Игнат стоял с рулеткой и смотрел на неё.
— Мама не может сама справиться. Там капитальный вопрос, не просто кран подтянуть.
— Сколько просят?
Он немного помедлил.
— Мастер сказал, от ста восьмидесяти до двухсот. Смотря что вскроют.
Дана закрыла дверцу холодильника. Она не повернулась сразу, постояла так, глядя на белую поверхность с магнитиком из Казани, который они привезли три года назад в медовый месяц.
— Игнат, это наш взнос.
— Я знаю.
— Ты знаешь, и всё равно стоишь и разговариваешь об этом как будто я должна просто кивнуть.
— Ну что ты, Дан. Я не говорю, что ты должна. Я говорю, что мама в сложной ситуации. Пожилой человек, одна. Соседей снизу залило, там тоже разбираться надо. Она не знает, куда бежать.
Дана наконец повернулась. Игнат не смотрел на неё в упор, он смотрел чуть в сторону, на угол стола. Рулетка в руке была сложена, он её слегка постукивал о ладонь, тихо, почти без звука.
— Молодые, заработаете ещё, — сказал он тише, и это было именно то, чего она боялась услышать.
Потому что если он говорит «молодые», значит, разговор уже перешёл в другую плоскость. Не «давай решим вместе», а «ты не можешь отказать». Это другое давление. Мягкое, без крика, но очень конкретное.
Она не ответила. Начала ставить чайник.
Этот разговор повторялся уже неделю. Не каждый день, но через день. Игнат не скандалил, не топал ногами. Он просто возвращался к теме. За ужином, перед сном, утром. Мягко, но настойчиво. «Мама же не просто так просит». «Ты же понимаешь, она не молодая». «Тебе для родного человека жалко?» Последнее было вчера, и оно зацепило сильнее остальных, потому что прозвучало почти обвинением.
Она тогда не ответила. Просто ушла в комнату, легла, уставилась в потолок.
Сейчас чайник зашумел, и она стояла у окна, смотрела во двор. Внизу мальчик лет семи гонял мяч между двумя железными столбиками, один из которых давно покосился. Никого больше не было.
— Я же не говорю, что она плохой человек, — произнёс Игнат за её спиной. Она не слышала, как он подошёл. Он умел вот так, тихо. — Я говорю, что она в беде. Это разные вещи.
— Я знаю, что разные вещи, Игнат.
— Ну тогда.
— Тогда ничего. Мне надо подумать.
Но они оба понимали, что это уже почти согласие. Потому что когда она говорит «подумать», а не «нет», — это значит, что она уже почти сдалась, просто ищет способ принять это так, чтобы не было совсем больно.
Она думала три дня.
Считала по-разному. Если отдать двести тысяч, к накопленной сумме придётся прибавить ещё минимум год. Год, это двенадцать месяцев, это примерно столько, сколько они уже копили. Значит, вместо следующего лета получится лето через два года. А она хотела ребёнка не откладывая, она уже тридцать два, и это не старость, конечно, но и не то время, когда можно сказать «да ладно, ещё подождём».
Она трогала пальцами виски по вечерам, когда садилась с ноутбуком. В компании по продаже бытовой техники, где она работала менеджером по работе с партнёрами, последние две недели были тяжёлые. Квартальная отчётность, дополнительные смены, переговоры с двумя новыми дилерами сразу. Она приходила домой после девяти, иногда после десяти, садилась с ноутбуком, дописывала что-то, потом долго не могла уснуть. Игнат спал. Он вставал рано, уходил на объекты. Его работа тоже была не лёгкой, он устанавливал окна, это физически тяжело, она это понимала.
Но эти две недели были её.
Премию она получила в пятницу. Двести тысяч ровно. Начальник сказал: «Ты вытянула квартал, честно заработала». Она улыбнулась, поблагодарила, вышла из кабинета, дошла до туалета, закрылась в кабинке и постояла там минуты три просто так. Это было странное чувство. Не радость в чистом виде, а что-то составное. Удовлетворение от того, что сделала. Усталость от того, как делала. И уже тогда, в той кабинке, она поняла, что Игнат скажет про мать. Потому что он говорил про мать уже неделю, и двести тысяч премии были именно тем поводом, которого он, возможно, и ждал.
Она не злилась на него. Она понимала, что он не со зла. Он просто привык, что мать надо поддерживать, и никогда особо не задавался вопросом, откуда берутся деньги на эту поддержку.
На четвёртый вечер она сказала:
— Ладно. Переведи мастеру. Только узнай сначала точную сумму.
Игнат кивнул. Он не обнял её, не сказал спасибо. Просто кивнул и достал телефон, начал что-то набирать. Она смотрела на него и думала: вот и всё. Ещё один год копить. Трёшка отодвигается, ребёнок отодвигается, всё отодвигается.
Напряжение в шее не проходило уже несколько дней. Она трогала место между плечом и шеей, где всегда скапливалось, если долго сидеть за ноутбуком или если нервничать. Сейчас было и то и другое.
Внутри у неё сидел осадок. Не слова, просто ощущение. Что-то вроде того, как бывает, когда выливаешь суп, который долго варила, потому что случайно перевернула кастрюлю. Уже ничего не вернуть, и злиться не на кого, и всё равно стоишь и смотришь на плиту.
Она согласилась вслух.
Внутри была другая история.
В субботу она решила зайти к Раисе Петровне. Не потому что её попросили, просто взяла продукты. Купила всё то же самое, что обычно: творог, хлеб, яйца, кефир, кусок сыра. Положила в пакет, поехала на автобусе три остановки.
Хрущёвка Раисы Петровны стояла в глубине квартала, за детской площадкой с новыми качелями и старыми песочницами. Дана поднялась на третий этаж. На лестничной клетке пахло так, как пахнет везде в таких домах: немного сыростью, немного варёным, немного временем. Она нажала кнопку звонка, подождала. Тишина. Потом шаги. Потом голос Раисы Петровны, немного приглушённый:
— Кто?
— Это Дана, Раиса Петровна.
Пауза. Потом щелчок замка.
— Ой, Данечка. Проходи, проходи.
Дверь открылась. Свекровь стояла в халате, в тапочках с помпонами. Выглядела она нормально. Не больной, не измотанной. Просто обычно. Дана зашла в прихожую. Линолеум здесь был старый, поцарапанный, особенно у порога, где, видимо, ходили больше всего. Обои в коридоре немного отставали в одном месте у потолка. Всё это она замечала и раньше, но сейчас заметила особенно.
— Я сейчас, мне только договорить, — сказала Раиса Петровна и кивнула куда-то в сторону комнаты. Голос был бодрый. Совершенно обычный, не тот, которым говорят, когда плохо. Она ушла в комнату, дверь закрылась неплотно, осталась щель.
Дана стояла в прихожей с пакетом в руках.
Из щели доносился голос. Чёткий, без дрожи.
— ...Да нет, не переживай, Надюша. Я же говорю, всё устроилось. На машинку тебе не хватало, ну как мать откажет? Все свои сбережения перевела. Последнее, но дочке же нужнее.
Дана не шевелилась.
— Игнат сделает ремонт, у него руки золотые. И у Даны премия хорошая, я слышала. Они молодые, им несложно. А я же для вас, деток, последнее отдаю. Сама на кашах сижу, на лекарства не хватает, но вам-то лучше чтобы было.
Голос был ровный. Даже немного довольный. Так говорят, когда дела идут по плану.
Дана медленно поставила пакет на пол, у стены, рядом с вешалкой. Постояла секунду. Посмотрела на поцарапанный линолеум. Потом повернулась и вышла. Тихо, без хлопка. Нажала кнопку лифта. Лифт не шёл, она пошла пешком вниз. На улице был уже вечер, тот час, когда темнеет быстро и фонари только начинают набирать силу.
Она шла к остановке и ни о чём не думала. Просто шла.
Это тоже было странное состояние. Не злость, не обида. Что-то более холодное и более ясное. Как будто она долго смотрела на размытый снимок и вдруг кто-то навёл резкость.
Игнат был дома. Он снова ходил с рулеткой, мерил пространство у стены в ванной. Сказал, что думает, куда лучше перенести стиральную машину, если у мамы будет ремонт. Она разделась, повесила куртку, прошла на кухню.
— Ты у мамы была? — спросил он из ванной.
— Была.
— Ну как она?
— Нормально.
Она налила воды из фильтра, выпила стакан. Игнат вышел в коридор, посмотрел на неё.
— Продукты отвезла?
— Оставила.
— Хорошо. — Он помолчал. — Слушай, надо мастеру перевести. Он сказал, что готов в понедельник выйти. Давай я прямо сейчас, чтобы не тянуть. Скажи, сколько у тебя на карте.
— Нет.
Он посмотрел на неё внимательнее.
— В смысле — нет?
— В смысле нет. Я не буду переводить.
Игнат прислонился к дверному косяку. Рулетка у него в руке щёлкнула, лента вышла и зашла обратно.
— Дан, мы же договорились.
— Ты договорился.
— Ну ты сама сказала «ладно».
— Сказала. А потом передумала.
Он смотрел на неё и, кажется, не понимал. Не потому что глупый. Просто не ожидал такого поворота. Дана обычно не разворачивала принятые решения. Обычно, если она соглашалась, всё шло дальше.
— Что случилось? — спросил он наконец.
— Позвони маме при мне, — сказала Дана. — По громкой связи.
— Зачем?
— Хочу услышать, как она объяснит, куда пошли её сбережения.
Игнат медленно выпрямился. Что-то в его лице изменилось, едва заметно. Он понял, что она что-то знает, но не понял ещё что именно.
— Какие сбережения, Дан...
— Позвони маме. Пожалуйста.
Он набрал. Громкая связь. Гудки, потом голос Раисы Петровны, на этот раз чуть осторожный, как будто она увидела номер и уже немного приготовилась.
— Игнатик. Поздно уже, что случилось?
— Мам, тут Дана рядом. По громкой. Она говорит, ты ей что-то должна объяснить.
Пауза. Короткая, но слышная.
— Ну... Данечка... здравствуй.
— Здравствуйте, Раиса Петровна. Расскажите, пожалуйста, куда вы перевели свои сбережения. Которые копили. Вы сегодня говорили с Надей об этом.
Пауза снова. Длиннее.
— Ну... Надюше машина нужна была. Она же только права получила. Без машины неудобно, работа далеко. Мать же для дочки, это же понятно...
— Значит, сбережений у вас нет, — сказала Дана. Не как вопрос, просто как факт.
— Ну... я же... Игнат умеет, он мастер, он бы и так посмотрел...
— И ремонт вы хотели на наши деньги, — продолжила Дана. Тоже без вопроса. — Не потому что трубу прорвало. Прокладку заменить — это пятьсот рублей и один звонок сантехнику из управляющей компании. А вы говорили о капитальном ремонте ванной.
Голос в трубке изменился. Стал надрывным, чуть плаксивым. Дана слышала эту смену регистра очень хорошо, будто кто-то переключил тумблер.
— Ну я же пожилой человек, мне одной тяжело, вы молодые, вам легче... Я же не для себя прошу, я всю жизнь для детей...
Игнат сбросил звонок.
Они стояли друг напротив друга в коридоре. Снаружи было тихо, только где-то далеко проехала машина.
— Ну мама же, — сказал он наконец. Голос был немного охрипшим. — Пожилой человек. Не со зла. Она думала, что выкрутится как-нибудь.
— Прокладка стоит пятьсот рублей, — сказала Дана. — А ты хотел двести тысяч за капитальный ремонт.
Он не ответил. Смотрел в пол.
Она прошла в комнату, взяла телефон. Открыла приложение банка «Фавор». Нашла накопительный счёт. Нашла другой раздел, личный, который она открыла три месяца назад и о котором Игнату не говорила. Просто на всякий случай. Перевела туда всю премию. Двести тысяч. Телефон показал уведомление о переводе, экран мигнул зелёным. Она убрала телефон в карман.
Игнат стоял в дверях комнаты.
— Что ты сейчас сделала?
— Ничего, — сказала она. — Убрала деньги на место.
— На место — это куда?
— Туда, где они должны быть. На квартиру.
Он помолчал. Потом сказал тихо:
— Ты не права.
— Я знаю, что ты так считаешь.
— Это мама.
— Я знаю, что это мама. И я знаю, что для тебя это важно. Но двести тысяч я не отдам. Не потому что мне жалко. А потому что это нечестно. Мы копили вместе, и это наш взнос на квартиру. Туда, где мы будем жить с ребёнком. Которого мы ещё не завели, потому что живём в двушке.
Он ничего не сказал. Отошёл. Лёг на диван, включил телевизор. Звук был негромким, какая-то передача про путешествия, красивые горы, ровный голос за кадром.
Дана легла на свою сторону кровати. Смотрела в потолок. Потолок был ровный, без трещин, они сами его красили два года назад. Это было долго и неудобно, и Игнат тогда смеялся, когда у неё краска попала на волосы.
Она не знала, спит он или нет. Он не пришёл.
Утром он встал рано, как всегда. Ушёл на объект. Оставил на столе пустую чашку.
Неделя прошла тихо. Они разговаривали, но не об этом. О продуктах, о том, что нужно вызвать электрика посмотреть розетку в ванной, о том, что в воскресенье обещают дождь. Всё обычное, всё бытовое. Но слой под этим был другим. Она это чувствовала, и он, наверное, тоже.
Про мать он не говорил. Один раз она видела, как он берёт телефон, смотрит на экран, потом кладёт обратно. Потом всё же написал что-то. Короткое, судя по тому, сколько времени занял набор.
Раиса Петровна позвонила ему сама во вторник. Дана была на кухне, слышала его сторону разговора. «Угу. Угу. Ладно. Посмотрим». Больше ничего. Разговор был минуты три.
Потом Дана узнала от него же, вскользь, не как главную новость, а как будто к слову: оказалось, что ремонт ванной у Раисы Петровны всё же сделали. Сделал сосед снизу, дядя Витя, которого Дана видела пару раз, широкий мужчина лет шестидесяти, всегда в клетчатой рубашке. Он пришёл, посмотрел, сказал, что ничего особенного нет, труба подтекала в одном месте, это решается. Взял за работу десять тысяч и попросил накормить обедом. Раиса Петровна накормила.
А десять тысяч заплатила Надя.
Это Игнат тоже сказал вскользь. Дана не переспрашивала. Она поняла, что Раиса Петровна, видимо, пожаловалась дочери, что всё плохо и никто не помогает. И Наде стало неловко. Она перевела десять тысяч, дядя Витя всё сделал, и вопрос закрылся.
Дана подумала, что двести тысяч на капитальный ремонт ванной выглядели бы на этом фоне очень странно. Но вслух ничего не сказала.
Надя потом звонила матери, это было слышно через одно случайное упоминание Игната: «Надька ругается, что мама вызвала ещё кого-то смотреть кран». Дана переспросила. Игнат объяснил, что Раиса Петровна нашла мастера, который пришёл посмотреть на кран в кухне и взял полторы тысячи за осмотр, ничего не починив. Надя позвонила, устроила разнос: зачем вызывала, если она сама могла прокладку поменять, она смотрела, там ничего сложного. Раиса Петровна обиделась.
Это была уже не дела Даны. Она следила за этим немного отстранённо, как за сериалом, который идёт в соседней комнате.
Игнат теперь писал матери сообщения. Короткие. «Жива? Есть всё?» Раиса Петровна иногда присылала голосовые. Длинные, судя по полоске воспроизведения. Он их не слушал. Дана видела, как он листает переписку, видит голосовые и просто скроллит дальше. Может, потом слушал. Может, нет.
Она не спрашивала.
Прошёл ещё месяц. Октябрь закончился, начался ноябрь, стемнело раньше, по утрам было холодно, и она стала надевать более плотные колготки и ту куртку с подкладкой, которая висела с прошлой зимы. В компании начался новый квартал, и Дана снова втянулась в работу. Переговоры, отчёты, звонки. Один дилер из области хотел пересмотреть условия, и она провела с ним три встречи, прежде чем они сошлись на компромиссе.
По вечерам она иногда листала объявления. Не специально, просто так, пока Игнат смотрел телевизор. Открывала сайт с недвижимостью, ставила фильтры: трёхкомнатные, их район или соседний, не выше шестого этажа, желательно с балконом. Квартир было много. Некоторые были совсем неплохие. Она рассматривала планировки, смотрела фотографии кухонь, коридоров, видов из окна.
В один из таких вечеров она сказала, не откладывая телефон:
— Вот этот вариант. Если ещё полгода покопим, потянем первый взнос.
Игнат сидел у телевизора. На экране шёл какой-то фильм, не очень громко. Он посмотрел на неё. Потом на телевизор.
— Угу, — сказал он.
Она подождала. Он ничего не добавил. Взгляд вернулся к экрану.
Она не стала повторять. Убрала телефон. Полежала немного, потом встала попить воды, вернулась. Он всё смотрел свой фильм.
Она думала о том, что ещё полгода — это весна. Это конец мая, начало июня. Это уже другой сезон, другое настроение, другая точка. К тому времени им обоим надо будет принять кое-что. Ей — то, что она приняла уже, наверное. Что семейный бюджет — это не просто счёт, куда оба кладут деньги. Это ещё и решения. И решения эти принимаются не автоматически, не потому что один из двоих устал спорить.
Ему — что-то своё. Она не знала что именно. Может, он ещё не пришёл к этому. Может, придёт позже.
Они не поговорили об этом. Не в тот вечер, не на следующий.
Но накопительный счёт в приложении «Фавор» рос. Медленно, но рос. Каждый раз, когда она получала зарплату, она откладывала столько, сколько могла. Иногда больше, иногда меньше, но всегда откладывала. Она вела отдельную строчку в заметках телефона: дата, сумма, остаток до цели. Это была её таблица. Аккуратная, с ровными столбцами.
Игнат в финансы не вникал. Он отдавал ей половину своего заработка, как всегда, и не спрашивал, куда она это распределяет. Раньше она думала, что это доверие. Теперь понимала, что это что-то другое. Не доверие и не безразличие. Что-то среднее, у которого нет простого слова.
Она листала объявления. Трёхкомнатные, с балконом, не выше шестого.
Дом у Раисы Петровны стоял за тремя остановками на автобусе. Там был поцарапанный линолеум в прихожей и обои, которые отставали у потолка. Там жил человек, который умел говорить разными голосами в зависимости от того, кто слушает. Дана не сердилась на неё. Она просто знала теперь. И это знание она несла аккуратно, не выставляла напоказ, не размахивала им. Оно лежало где-то внутри, как камушек в кармане. Небольшой, не мешает, но всегда ощутим, если сунуть руку.
Однажды вечером, уже в конце ноября, она зашла в ванную, почистила зубы, и в зеркале поймала своё лицо. Просто посмотрела. Уставшее, обычное лицо. Под глазами немного, это от работы. Волосы собраны кое-как. Она провела рукой по шее, там где напряжение. Сейчас оно было меньше. Не прошло совсем, но меньше.
Она выключила свет в ванной и пошла спать.
Телефон на тумбочке показал уведомление от «Фавора»: зачисление процентов на накопительный счёт. Небольшое, но приятное. Она прочитала и убрала телефон экраном вниз.
Игнат спал. Дышал ровно.
Она легла. Потолок был ровный, без трещин.
За окном был ноябрь, серый и обычный. Завтра надо было поставить будильник на семь, потому что в девять встреча с партнёром из соседнего региона. Она установила будильник, закрыла глаза.
В голове без всякого повода возникла та квартира из объявления. Трёшка на пятом этаже, с балконом на восток. На фотографии кухня была светлая, с большим окном. Она представила, как там утром. Наверное, солнечно. Наверное, хорошо пить кофе.
Полгода. Это не так уж много, если посчитать по-другому.
Она перестала считать и уснула.
Ноябрь шёл своим ходом. Дни были похожи один на другой, короткие и пасмурные. Дана ездила на работу, возвращалась, готовила, иногда просто разогревала. Игнат приходил с объектов с холодными руками, молча ел, потом смотрел телевизор или листал что-то в телефоне. Они разговаривали. Про продукты, про то, что у соседей сверху шумно, про то, что надо бы поменять лампочку в коридоре.
Про мать Игната говорили мало. Он упомянул раз, что она просила приехать посмотреть розетку на кухне. Дана не спросила, поедет ли он. Он съездил в выходные, пока она была на работе. Вернулся, сказал «нормально, просто контакт отошёл». Больше ничего.
Надя позвонила Дане сама. Это было неожиданно. Они не то чтобы не общались, просто общались редко. Здоровались на семейных встречах, иногда переписывались ни о чём. Надя была младше на три года, работала администратором в стоматологии, недавно получила права и купила подержанный «Стриж» белого цвета, которым очень гордилась.
Она позвонила в среду, вечером.
— Привет. Ты не занята?
— Нет. Что-то случилось?
— Нет, ничего. — Пауза. — Я просто. Ну. Мама мне много всего говорит, ты понимаешь.
Дана подождала.
— Она говорит, что вы отказали в ремонте. Что Игнат больше не приезжает. Что ты на неё обиделась.
— Я не обиделась, — сказала Дана ровно. Это было правдой.
— Я поняла примерно, что там было, — сказала Надя. — Она мне про машинку говорила раньше. Я не просила её переводить деньги, она сама решила. Я говорила, что не надо.
— Надя, это между тобой и мамой.
— Да. Но я хотела тебе сказать. Ну. Что я понимаю.
Дана помолчала.
— Хорошо. Спасибо.
— Ты не злишься на Игната?
— Нет.
— Он просто... он такой всегда был. Если мама говорит, что надо, он не может отказать. Это с детства.
— Я знаю, — сказала Дана.
— Ладно. Извини, что позвонила не вовремя.
— Всё нормально. Ты как сама?
— Ничего. На новой машине боюсь пока на трассу. Езжу только по городу.
— Привыкнешь.
— Наверное. Ладно. Ну, пока.
— Пока.
Она положила трубку. Постояла немного у окна. Надя была, в общем, нормальная. Просто молодая и живёт рядом с матерью в том смысле, что под её влиянием. Со временем разберётся сама, наверное. Или нет. Но это тоже не дело Даны.
Декабрь пришёл с мокрым снегом. На улице стало скользко, и Дана стала выходить из дома на десять минут раньше, чтобы не торопиться на остановке. Работы стало чуть меньше, конец года всегда немного выдыхается перед новогодними праздниками.
Как-то вечером она сидела с телефоном, листала объявления, и Игнат пришёл к ней. Не на диван, а сел рядом, на краешек кровати. Посмотрел в экран.
— Снова смотришь?
— Да.
— И что, есть что-нибудь?
— Вот этот ничего. — Она развернула телефон к нему. Трёшка, пятый этаж, её любимая с балконом на восток. — Если полгода покопим.
Он смотрел на фотографию. На кухню с большим окном. Потом на планировку.
— Кухня маленькая, — сказал он.
— Зато балкон большой.
Он помолчал. Потом сказал:
— Полгода — это июнь примерно.
— Да.
— Ну. Посмотрим.
Он встал, пошёл обратно к телевизору.
Дана посмотрела ему в спину. Потом снова в телефон. Сохранила объявление в закладки. Там уже было несколько сохранённых, она иногда их пересматривала, сравнивала.
Это не было разговором о финансах. Это был просто разговор о квартире. Пока.
Но она сохранила.
В конце декабря Раиса Петровна позвонила Игнату, они говорили долго. Дана слышала обрывки из кухни, где мыла посуду. Игнат говорил «угу», «ладно», «я не знаю», «посмотрим». Один раз она услышала: «Мама, я не могу сейчас это обсуждать». Потом разговор затих.
Он пришёл на кухню, встал рядом, налил себе воды.
— Она хочет, чтобы мы приехали на новый год.
Дана домыла тарелку, поставила на сушку.
— К ней?
— Да.
— Вдвоём?
— Да. С Надей они в ссоре из-за той истории с мастером.
Дана вытерла руки полотенцем. Подумала.
— Я не поеду.
— Дан.
— Игнат, я не говорю, что ты не должен ехать. Езди. Но я не поеду.
Он поставил стакан на стол. Стоял и смотрел на стакан.
— Она будет обижаться.
— Наверное.
— Ты понимаешь, что это неудобно.
— Понимаю. Мне тоже бывает неудобно.
Он не ответил. Постоял немного и ушёл. Лёг на диван, включил телевизор. Звук был тихий.
Она постояла у раковины. За окном шёл снег, настоящий, декабрьский, крупными хлопьями. Фонарь во дворе освещал его снизу, и снег казался светящимся.
Она не знала, поедет он к матери на новый год или нет. Он не сказал. Может, решит в последний момент. Может, не поедет. Это его дело.
Её дело было другое.
Она вернулась в комнату, взяла телефон, открыла «Фавор». Посмотрела на счёт. Потом открыла заметки. Нашла свою таблицу. Добавила строчку: декабрь, сумма, остаток до цели.
Остаток был. Но он уменьшался. Медленно, но каждый месяц уменьшался.
Полгода — это июнь.
Она закрыла заметку. Убрала телефон. Легла.
Снег шёл за окном. Игнат лежал на диване, смотрел телевизор. Рулетка лежала на полке в прихожей, он убрал её туда несколько дней назад. Может, замерил всё, что хотел. Может, просто убрал.
Крупной ссоры не было. Не было ничего, что можно было бы назвать разрывом или переломом. Всё шло своим ходом, обычным, бытовым, немного медленным.
Просто каждый теперь знал что-то своё.
Она знала, что семейный бюджет — это не просто общий счёт. Что сбережения на квартиру — это не абстракция, а конкретные недели с ноутбуком после девяти вечера, конкретные дополнительные смены, конкретная усталость в шее, которую она трёт пальцами по вечерам. Что когда кто-то говорит «молодые, заработаете», это не утешение и не довод. Это просто способ не думать о чужих усилиях.
Она знала, что свекровь Раиса Петровна — человек, который умеет говорить разными голосами. Не со зла, наверное. Просто умеет. И знание это надо держать при себе, не как оружие, а просто как факт. Как поцарапанный линолеум в прихожей, на который смотришь и просто принимаешь к сведению.
Что Игнат любит мать. По-настоящему. И это не недостаток. Но он не умеет видеть разницу между тем, что мать говорит, и тем, что есть на самом деле. Пока не умеет. Может быть, научится. Может быть, нет. Это его путь, не её.
Она знала, что полгода — это полгода. Не год, не два. Июнь приходит.
Игнат тоже что-то знал. Что именно, она не могла сказать точно. Что жена не отдаст деньги потому, что злая или жадная, — нет, это он знал. Что жена устала и что у неё есть своя правда, которую он не всегда слышит, — может быть, начинал понимать. Что мать иногда говорит не то, что думает, и что это неловкость, которую он несёт в себе и не знает, куда положить.
Он не включился в разговор о квартире в тот вечер. Сказал только «посмотрим».
Но он смотрел на планировку. На кухню с большим окном. Смотрел несколько секунд, молча.
Может быть, это тоже что-то.
Телевизор в соседней комнате говорил что-то негромкое. Снег шёл за окном. Дана лежала в темноте и думала о том, что надо поставить будильник. Семь часов. Встреча в девять.
Она поставила будильник.
— Вот этот вариант, — сказала она себе тихо. Так тихо, что никто не услышал. Просто слова, которые были нужны ей самой. — Если ещё полгода покопим.