Была уже, должно быть, середина октября. Воздух уже насквозь пропитан той особенной осенней тишиной, когда сад, отдав свой урожай, замирает до весны. Завершая садовый сезон, я с отцом отправились в сад за Уфимкой - привезти остатки урожая, что ещё оставались лежать в садовом домике.
Парома на Дудкинской переправе, как выяснилось, уже не было - то ли старый, всегда пахнущий соляркой катер уплыл в док до весны, то ли, как часто бывало, попросту сломался. Пришлось, подобно многим садоводам, переправляться на тот берег на старой деревянной лодке.
В деревне Дудкино лодки тогда имелись чуть ли не в каждом дворе — старенькие, потрёпанные, но ещё крепкие, они словно были сделаны по одному старинному образцу. Стояли они под крутым берегом, прикованные тяжёлыми цепями к ржавым трубам, торчащим из склона, — словно ждущие чего-то.
Дома в деревне на берегу, старые, но основательные, казались их кровными родственниками - такие же неказистые, такие же выносливые, возведённые невесть когда. Хозяева время от времени переворачивали лодки, промазывали днища расплавленным гудроном, штопали дыры жестью — чинили бережно, любовно, будто живых существ. А те, что оставались в воде, чуть затопленные, с покорным смирением ждали своего часа - ранней весны или поздней осени, когда катер не ходил и деревенские мужички могли подзаработать на переправе.
Помню, как выстраивались на берегу длинные очереди из садоводов, а три‑четыре лодки, ловко лавируя между льдинами, перевозили людей с берега на берег. По осени лодочники вывозили садоводов с остатками урожая - корзины, мешки, рюкзаки, всё, что удалось сберечь от первых заморозков.
В тот день мы с отцом, нагруженные корзинами и рюкзаками, спустились к реке. По дороге начал падать снег - редкий, колючий, будто укоряющий: «Задержались вы, братцы, задержались…» Ветер дул резкий, пронзительный, пробирающий до костей, и небо хмурилось, предвещая скорые морозы.
Вскоре подошла лодка. За вёслами сидел крепкий мужик в телогрейке и меховой шапке, лицо - обветренное, суровое, но спокойное. Вчетвером, не считая лодочника, мы вместе с поклажей разместились, как смогли на корме и в носу лодки. Лодочник докурил цигарку, вычерпнул со дна воду ковшом, собрал, если мне не изменяет память, по десять копеек с пассажира - и мы поплыли на другой берег.
Страшно было - страшно так, что сердце замирало. Мне казалось, что борта лодки едва возвышаются над свинцовой водой, что любое неосторожное движение может опрокинуть нас в эту студёную бездну. Ветер свистел, уключины скрипели жалобно, и лодочник время от времени смачивал их водой, чтобы не так резали слух. Лодка качалась, ныряла между волнами, а я, вцепившись в корзину, думал только об одном: лишь бы добраться до берега…
И вот, наконец, лодка ткнулась носом в каменистый берег с глухим стуком - будто вздохнула с облегчением. Мы осторожно собрали корзины и вышли на сушу. Впереди ждал крутой подъём на дудкинскую гору, но это уже не пугало - главное, мы были живы и целы.
В корзинах лежали яблоки сорта Шаропай. При съёме они были совсем зелёные, с сильной оржавленностью у плодоножки. Вид у них был такой, будто их не в саду вырастили, а где‑то купили — точёные, как на подбор. И абсолютно несъедобные, кислые с терпкостью. Но через пару месяцев хранения, когда крахмал в них переходил в сахар, они становились вполне съедобными - сносными для ноября или декабря.
Мы, впрочем, не собирались хранить их долго - да и негде было, в городской‑то квартире. Потому пускали на переработку. О, какой же ароматный получался из них компот! Яблоки, казавшиеся поначалу непригодными, отдавали напитку особую легкую терпкость, и, право, я не пил ничего вкуснее - в нём было что‑то от той самой осени, от сада, от переправы, от всего, что ушло безвозвратно.
Когда‑то этот старинный Поволжский сорт входил в стандартный сортимент питомников Уральского региона районирования. Встречался он повсеместно. Зимостойкость его была такова, что он пережил даже ту страшную зиму 1978/79 года, когда температура в Уфе опускалась ниже −50C. Подмёрз, потерял часть кроны — но выжил и восстановился, словно напоминая: жизнь сильнее любых морозов.
В нашем саду рос зимний клон Шаропая - без всякой поверхностной окраски. Яблоки при съёме были абсолютно зелёными, с той самой сильной оржавленностью. Спустя тридцать лет, когда я начал собирать в своём деревенском саду коллекцию яблонь, я так и не нашёл этот клон. То, что мне встречалось в садах, было осенней формой — яркоокрашенной. Но вкус оставался тем же: терпковато‑кислый, как в детстве, — словно кусочек утраченного времени, сохранившийся в памяти, в запахе, во вкусе.
----------------------------------------------------------------------------
Шаропай - старинный Поволжский сорт позднеосенного или раннезимнего срока потребления.Плоды крупные, при съеме кисловатого, терпкого вкуса. В процессе хранения вкус улучшается. Крона прочная, зимостойкая. В XIX-XX вв. Шаропай был распространен от Архангельска и Валаамских островов (где его выращивали монахи, именуя на свой лад Сквозиной или Сквозницей Валаамской) до Приморского края, куда сорт, как и в Сибирь, был завезен переселенцами в XIX в. Наибольшее распространение сорт получил на территории современной Башкирии, Удмуртии и восточных районов Татарии.