Есть в истории искусства особый вид несправедливости: когда человек сделал очень много, но оказался при этом не на парадной лестнице в центре внимания, а где-то сбоку, в коридоре, возле двери с табличкой «сестра известного художника». Вот, мол, Василий Дмитриевич Поленов — это да, это «Московский дворик», большая живопись, серьёзное мужское дело. А Елена Дмитриевна Поленова — ну что Елена Дмитриевна? Сказочки, орнаменты, шкафчики, резные стульчики, какие-то былинные завитушки, детский мир, декоративность. Миленько, конечно. Женственно. Можно даже погладить по голове и поставить в уголок рядом с вышитыми салфетками.
И вот тут хочется аккуратно, но твёрдо убрать чужую руку с головы художницы.
Потому что Елена Поленова была не приложением к великому брату, не дамой с альбомчиком и не тихой родственницей при Абрамцевском кружке. Она была одной из тех, кто помог русской сказке выйти из устного «жили-были», расправить узорчатые рукава и стать стилем — в книге, мебели, орнаменте, интерьере, детском воображении и в том самом русском модерне, который потом все будут рассматривать с умным видом и говорить: «Ах, какой национальный колорит». Ну да, национальный. Только кто-то должен был этот колорит продумать, собрать по деревням, нарисовать, перевести в форму и не сойти с ума от того, что всё это считается чем-то второстепенным.
Елена Дмитриевна родилась в 1850 году в Петербурге, в семье Поленовых — семье не просто приличной, а насквозь просвещённой. Там были наука, история, литература, рисование, домашнее образование, разговоры не только о том, как бы удачно выдать девочек замуж, но и о том, что дети вообще-то могут думать головой, а не только украшать гостиную правильной осанкой. Её мать, Мария Алексеевна Поленова, сама была художницей-любительницей и детской писательницей, а первые уроки рисования детям давал Павел Чистяков — тот самый Чистяков, у которого потом учились люди совсем не последнего ряда. В общем, если где-то и можно было вырасти женщиной с художественными амбициями, то примерно в такой семье. Правда, амбиции амбициями, а Академия художеств для женщин тогда была не то чтобы гостеприимным санаторием. Её старший брат Василий мог идти по большому официальному пути, а Елене приходилось искать обходные тропы, потому что женщинам, как обычно, выдавали талант без прилагающейся инструкции, куда с ним законно податься.
Вот, кстати, прекрасный исторический аттракцион: талант у женщины есть, вкус есть, трудолюбие есть, голова работает, руки на месте, а дальше общество делает удивлённые глаза и говорит: «Ну не знаем, дорогая, может, порисуешь акварелью для души?» Для души, конечно. Всё самое серьёзное женщине почему-то предлагают делать «для души», чтобы, не дай Бог, не перепутать с профессией, признанием и деньгами.
Елена, однако, была из тех тихих людей, которые не берут крепость лобовой атакой, но через некоторое время выясняется, что крепость уже переоформлена на них вместе с чердаком, кладовой и прилегающим садом. Она училась, рисовала, работала в разных техниках, занималась акварелью, пейзажем, историческими сюжетами, пробовала себя в декоративном искусстве. И долгое время будто искала, где именно её голос звучит не подражанием чужой большой живописи, а своим собственным языком.
Потом в её жизни появилось Абрамцево.
Вообще, Абрамцево в наших предыдущих историях уже начинает выглядеть как место, куда человек приезжал погостить, а уезжал с пожизненным художественным диагнозом. Там у Мамонтовых всё было опасно: зашёл на чай — и вот ты уже обсуждаешь древнерусские орнаменты, шьёшь костюмы для домашнего спектакля, собираешь крестьянские ковши по деревням или придумываешь стул, на котором русская национальная идея могла бы сидеть не проваливаясь. Савва Мамонтов, Елизавета Мамонтова, Васнецов, Врубель, Серов, Коровин, Поленов — вся эта компания не просто развлекалась искусством, а пыталась собрать новый художественный язык из сказки, ремесла, театра, старины и довольно смелого желания доказать, что русская красота не обязана стоять в углу с виноватым видом.
Для Елены Поленовой Абрамцево стало не просто приятной средой, а поворотом судьбы. В Москве она сблизилась с Мамонтовыми, почти каждую неделю бывала в Абрамцеве, писала пейзажи, участвовала в постановках, занималась костюмами, подбирала ткани и отделку. И вот в этом соединении театра, сказки, ремесла, старинного орнамента и живого домашнего творчества она наконец оказалась в своей стихии. Не в той, где надо соревноваться с мужчинами на их парадном поле «большой картины», а в той, где можно построить целый мир — от иллюстрации до резного шкафа.
И тут, конечно, кто-нибудь непременно скажет: ну да, ушла в прикладное искусство, потому что в большой живописи не вышло.
Если женщина работает с мебелью, орнаментом, книгой, тканью и детской сказкой — значит, не доросла до серьёзного. А если потом на этих самых орнаментах, мебели, книгах и сказках вырастает целое направление, то это уже, разумеется, «русский стиль», «национально-романтическая линия», «истоки модерна» и прочие солидные слова. Главное — вовремя сменить интонацию.
В Абрамцеве Елена Дмитриевна вместе с Елизаветой Григорьевной Мамонтовой занялась тем, что звучит скромно, но на деле было настоящей культурной археологией: они собирали предметы народного искусства, ездили по Ярославской, Владимирской, Ростовской губерниям, искали образцы ткачества, вышивки, резьбы, бытовые вещи, орнаменты. Поленова не просто любовалась всем этим как барышня на ярмарке: она зарисовывала, изучала, вглядывалась, пыталась понять внутреннюю логику формы. Потому что народное искусство нельзя честно использовать, если ты видишь в нём только «ой, какие милые петушки». Петушки, конечно, милые, но за ними стоит система — ритм, символ, цвет, повтор, память руки.
И вот здесь начинается её главное дело.
В 1885 году в Абрамцеве Мамонтова и Поленова основали мастерские, где местных крестьян и их детей учили традиционным ремёслам. Елена Дмитриевна возглавила столярно-резчицкую мастерскую. Обучение было бесплатным, выпускникам давали инструменты, чтобы они могли вернуться в деревни и работать самостоятельно. То есть это была не барская забава из серии «давайте посадим крестьянчиков резать узорчики, будет мило». Это была попытка дать людям профессию и заработок, а ремеслу — выход на художественный уровень и рынок.
И снова перед нами та самая неприятная правда: культура держится не только на вдохновении. Кто-то должен объяснять, учить, проверять, переделывать, искать форму, думать о продаже, ругаться с исполнителями, держать качество и не падать в обморок каждый раз, когда реальность оказывается менее прекрасной, чем эскиз. Поленова разработала больше ста проектов мебели и предметов декоративно-прикладного искусства: шкафчики, столы, стулья, полки, расписные вещи, эскизы для вышивок и обоев. И это не были «поделки при усадьбе». Абрамцевская мебель продавалась в Москве, входила в городские интерьеры, вызывала интерес за границей и стала одной из основ русского варианта модерна.
Представьте себе: женщина рисует шкаф.
Ну шкаф и шкаф, скажет человек с бедным воображением. Не «Явление Христа народу», не батальная сцена, не портрет важного мужчины в кресле с видом «я сейчас думаю за страну». Просто шкафчик.
А потом выясняется, что этот шкафчик устроен как маленькая художественная революция. В нём народная резьба, древнерусский ритм, современная конструкция, декоративная цельность и попытка создать национальный интерьер не через «поставим в угол кокошник», а через саму форму вещи. Человек садится за стол, открывает шкаф, видит резную полку — и вдруг оказывается внутри новой эстетики. Вот так, незаметно, без фанфар и официальных речей, стиль входит в быт.
Но если мебель и орнаменты сделали Поленову важной для декоративного искусства, то сказки сделали её совершенно особенной.
Елена Дмитриевна не просто иллюстрировала русские народные сказки, как художник берёт готовый текст и красиво его визуализирует. Она собирала фольклор, ходила по окрестным деревням, записывала рассказы, вслушивалась в язык, в интонацию, в странную логику сказочного мира, где печь может быть транспортом, лес — испытанием, зверь — судьбой, а маленький герой иногда умнее всех взрослых вместе взятых. За годы работы она сделала иллюстрации более чем к двадцати сказкам и поговоркам, хотя при жизни была издана только одна — «Война грибов». Вот вам и благодарное общество: человек двенадцать лет строит сказочный мир, а печатают крошечный кусочек. Ничего, потомки зато придут, ахнут и скажут: «Как же мы раньше не понимали». Потомки вообще любят приходить поздно и делать вид, что так и было задумано.
Поленова очень хорошо почувствовала: русская сказка — это не сладкая картинка для детской комнаты, где все зверушки улыбаются, а царевна выглядит так, будто её только что причесали для конкура красоты. Сказка может быть тёмной, лесной, странной, смешной, страшноватой, с корнями в древнем представлении о мире. Там есть не только Иванушка, но и болото, избушка, птица, змей, волшебная дорога, испытание, смерть, превращение. Это не плюшевый мир. Это мир, где ребёнок впервые сталкивается с большим, непонятным и опасным — только в такой форме, которую можно пережить.
И Поленова рисовала именно это: не лакированную «русскость», а фантазию, в которой наивность соседствует с тревогой, декоративность — с тайной, а орнамент — с лесным шорохом. Её сказочный мир не кричит: «Смотрите, я народный!» Он просто дышит так, будто вырос из старой песни, деревянной резьбы, детского страха перед тёмным углом и бабушкиного рассказа, который начинается вроде бы безобидно, а потом как пойдёт — только держись.
В этом смысле она была удивительно современной. Не потому, что хотела быть модной, а потому, что поняла вещь, до которой многие доходят очень медленно: стиль рождается не из копирования старинных деталей, а из понимания внутреннего ритма. Можно нарисовать тысячу кокошников, петухов и завитков — и получить ярмарочную скатерть. А можно взять тишину леса, странность народной сказки, плоскостность орнамента, детскую фантазию, резьбу, цветочный мотив — и получить язык, который потом будет узнаваем даже без подписи.
Не случайно Александр Бенуа позже писал о ней как о художнице, которая первой из русских художников обратила внимание на детский мир и его поэтическую фантастику. В переводе с языка благодарных потомков на обычный это значит: пока одни взрослые были заняты взрослыми темами и важными лицами, Поленова заметила, что детское воображение — не недоразвитая версия взрослого, а отдельная вселенная со своей эстетикой. И это, между прочим, очень большое открытие.
У неё вообще удивительно сходились два направления: забота о ремесле и забота о сказке. С одной стороны — мастерская, мебель, инструменты, обучение, качество. С другой — иллюстрации, фантазия, народные тексты, детский мир. Казалось бы, где шкафчик, а где сказочный змей? Но у Поленовой это всё одно: и шкафчик, и змей, и орнамент, и лесная тропинка растут из одного представления о красоте. Красота должна жить не только в музее и не только на картине. Она должна окружать человека в доме, книге, детстве, предмете, который трогают руками.
Вот это, пожалуй, и была её тихая революция.
Не выйти на площадь, не объявить манифест, не сказать: «Сейчас я создам русский модерн, просьба не расходиться». А просто делать. Рисовать. Резать. Записывать. Придумывать мебель. Собирать сказки. Руководить мастерской. Спорить с формой. Искать цвет. И в итоге оставить после себя не одну громкую картину, а целую систему образов, которые потом незаметно расползутся по русской визуальной культуре.
Жизнь у неё при этом не была такой уж сказочной, несмотря на все эти волшебные леса и орнаменты. В молодости она пережила личную драму: была влюблена в врача Андрея Шкляревского, но семья не поддержала этот союз, и замуж она так и не вышла. Потом много работала, болела, уставала, уходила в творчество с той интенсивностью, которая редко заканчивается хорошим самочувствием. В 1896 году с ней случился несчастный случай: она попала под экипаж, получила травму головы, после чего здоровье ухудшилось. В 1898 году Елены Дмитриевны не стало. Ей было всего сорок восемь лет.
Сорок восемь — это ужасно мало для человека, который только-только дошёл до своего полного языка. Она уже успела сделать много, но всё равно остаётся ощущение, что главная книга была раскрыта, а потом её просто захлопнули на середине страницы. Особенно горько от того, что при жизни её сказки почти не были изданы. То, что могло стать большим детским художественным миром ещё при ней, ушло в будущее, к тем самым потомкам, которые вечно опаздывают с признанием и зато потом очень красиво скорбят.
После её смерти в «Мире искусства» вышел памятный номер, посвящённый Поленовой, а позднее её работы постепенно начали возвращать себе место в истории. Но долгое время она всё равно оставалась фигурой не такой громкой, как могла бы. Где-то между Абрамцевым, братом, сказками, мебелью и декоративным искусством. А это очень удобная зона для забвения: вроде все знают, что человек был важен, но попробуй-ка коротко объясни, чем именно. Не портретистка номер один, не автор одной картины, которую печатают в учебниках, не скандальная героиня, не муза великого мужчины. Художница, которая работала с тем, что считалось «малым», «прикладным», «детским», «женским».
Потому что большое искусство часто громко объявляет себя большим. А малое тихо входит в жизнь и меняет её изнутри. Ребёнок открывает книгу со сказкой — и начинает видеть мир иначе. Человек покупает резной шкафчик — и его дом перестаёт быть безликим. Художник смотрит на народный орнамент не как на музейную ветошь, а как на живой язык. Мастера в деревне получают инструмент и заказ. И вот уже то, что считалось второстепенным, держит на себе целый пласт культуры.
Чему нас учит история Елены Поленовой? Да всё тому же неприятному. Если женщину не пустили в парадный зал, она может обнаружить боковую дверь, пройти через мастерскую, детскую комнату, сказочный лес и мебельную лавку — и в итоге оказаться в истории искусства с таким багажом, что парадный зал сам начнёт нервно оглядываться.
Она могла остаться «сестрой Василия Поленова». Могла писать милые акварели, вести тихую жизнь, быть полезной при Абрамцевском кружке и не слишком высовываться, чтобы не нарушать естественный порядок вещей. Но нет. Ей понадобились сказки, резьба, мебель, орнаменты, крестьянские мастерские, детская фантазия, цветы, лесные чудища, грибные войны и свой собственный путь.
И, знаете, как хорошо, что понадобились.
Потому что русская сказка без Елены Поленовой была бы беднее. Русский модерн — суше. Абрамцево — менее живым. А наше представление о том, что «женское», «детское» и «прикладное» якобы второстепенно, — чуть более самодовольным и непрошибаемым.
Елена Поленова взяла всё это «несерьёзное» и сделала из него стиль.
А это, простите, уже не сказочка на ночь. Это большое искусство, просто вошедшее в комнату не через парадный вход, а по лесной тропинке.