Рецензия на премьеру Томского театра драмы
В конце апреля Томский театр драмы представил премьеру, которая сразу стала событием. Выбор материала — роман Евгения Водолазкина «Лавр», отмеченный премиями «Большая книга» и «Ясная Поляна», — сам по себе творческий вызов. Это не история средневекового целителя в привычном смысле, а объёмное философское высказывание о времени, любви, вине и искуплении. Режиссёр Юрий Печенежский, уже знакомый томичам по «Матренину двору», взялся за сложнейшую задачу: превратить прозу, где созидание часто уступает место размышлению, в живое сценическое действие. И ему это блестяще удалось.
Главная декорация спектакля — мельничное колесо, огромный деревянный механизм, который вращается на сцене на протяжении всех трёх часов действия. Это не просто фон, а полноценный участник повествования. Колесо символизирует течение жизни — оно крутится, возвращается на круги своя, неумолимо и неостановимо. Многие зрители безошибочно почувствовали здесь отсылку к колесу Сансары, к вечному круговороту бытия, из которого невозможно вырваться. На протяжении всего спектакля время движется по кругу — мифологически, циклично, без начала и конца.
И тем пронзительнее выглядит момент, который происходит только в финале. Сверху, из небесной выси, на сцену медленно спускается лестница. Этот образ меняет всё. Если колесо — время замкнутое, мифологическое, то лестница — время, которое наконец-то разворачивается. Оно обретает вектор, направленность, смысл. Путь Лавра становится понятен — и этот путь ему открыт.
Художнику спектакля — отдельная благодарность. Помимо глубочайшей философской нагрузки, оформление дарит зрителю чистую радость созерцания. На сцене оживают великие библейские образы. В одной из сцен мы отчётливо видим отсылку к «Тайной вечере»: герои сидят на полу, подобно апостолам на фреске Леонардо, и преломляют краюшку хлеба — без пафоса, но с той торжественной простотой, которая доступна только настоящему искусству. Перед нами почти буквально рисуют плащаницу — полотно, которое станет символом жертвы и погребения.
А в сцене исцеления чумных оживает ещё один великий образ — покрывало святой Вероники. Герои касаются ткани, утирают лица — и болезнь отступает. Это покрывало подаёт всем дух бестелесный, призрак Устины, который проходит сквозь сцену как тихое напоминание о любви, ставшей искуплением.
Только со второго просмотра я рассмотрела, сколько здесь зашито отсылок — не только к мировым библейским сюжетам, но и к русской живописной школе. Полотна, которые оживают на сцене, сменяют друг друга, и каждый раз художник спектакля предлагает зрителю новую головоломку. Поэтому «Лавр» помимо своей глубины ещё и невероятно эстетичен — его хочется разглядывать, как музейное собрание.
Главная находка постановки — решение показать эволюцию души через четырёх разных актёров. У героя Водолазкина на пути четыре имени: Арсений, Устин, Амвросий и Лавр. Печенежский предлагает увидеть в них не одного и того же человека в разном возрасте, а буквально четырёх разных людей, четыре этапа существования, где личность полностью перерождается.
Юный влюблённый Арсений (Михаил Чернов) трогателен в своей беззащитности перед судьбой. Сменивший его Устин (Константин Калашников) — это время почти физической боли, покаяния через страдание. Амвросий (Павел Кошель) связан с монашеским путём и даром исцелять других. И наконец, Лавр (Евгений Казаков) — высшая степень мудрости и отрешения. При этом Евгений Казаков и Анна Ганжа (Устина) присутствуют на сцене с самого начала спектакля, создавая эффект воспоминания: прошлое не уходит, оно всегда рядом.
Печенежский сознательно отказывается от исторической иллюстративности. В его спектакле средневековье соседствует с современностью, древнерусская речь — с просторечиями, подлинный фольклор — с песнями группы «АукцЫон». Видеовставки становятся окном в другую эпоху, а условные костюмы не позволяют зрителю спрятаться за ширмой «исторического китча». Этот приём быстро перестаёт удивлять и начинает работать на главную идею: страсть, боль потери и раскаяние не меняют своей природы на протяжении столетий. Мы точно такие же, как Арсений, только в других декорациях.
При этом режиссёру удалось избежать главной опасности такого серьёзного материала — монотонности. В спектакле очень правильно и дозированно присутствуют комические моменты. Если бы их совсем не было, постановка превратилась бы в затяжную, пусть и глубокую, но однообразную литургию. Печенежский грамотно вплетает эти элементы, позволяя спектаклю набирать нужный динамизм и нужную скорость.
Я не хотела бы навязывать своё мнение и говорить, о чём именно этот спектакль. Он сложный, в нём много смыслов, он очень многослойный. И я уверена: каждый зритель, который приходит не ради праздного развлечения, а чтобы поработать духовно и интеллектуально, найдёт там свой смысл. Кто-то увидит историю покаяния, кто-то — размышление о времени, кто-то — притчу о любви, которая сильнее смерти. Кто-то откровение о том, как невыносимо трудно быть святым. И все они будут правы.
Спектакль абсолютно самодостаточен. Читать книгу перед просмотром не обязательно. Режиссёру удалось преобразовать роман-повествование в живое действие, в настоящую пьесу, которая разворачивается на сцене. Это не иллюстрация литературы, а самостоятельное художественное высказывание. Печенежский показывает глубоко личное, интересное прочтение — и при этом остаётся понятным тем, кто с романом не знаком.
«Лавр» в Томской драме — это редкий случай, когда театр говорит со зрителем на языке образов, света и тишины. Он не даёт готовых ответов, но щедро делится вопросами. И три часа сцены пролетают как одно мгновение — потому что время, замкнутое в колесо Сансары, наконец размыкается лестницей, ведущей вверх.