Два слова, которые ничего не значат по отдельности. "Шерочка". "Машерочка". Попробуй произнести одно без другого. Не получится, правда?
А ведь за этой смешной парочкой стоит целый мир. Закрытые женские институты, французские обращения, кружевные воротнички и девочки, которые танцевали друг с другом, потому что мужчин в зал не пускали.
Я наткнулась на эту историю случайно, когда читала мемуары одной смолянки. И зацепилась. Потому что за лёгким, почти детским выражением спрятана эпоха, в которой женщинам отводилось строго определённое место. А они всё равно находили способ дружить, смеяться и быть собой.
Начну с самого простого. С перевода.
"Chère" (шер) по-французски "дорогая". "Ma chère" (ма шер) переводится как "моя дорогая". Два обращения, которые девочки из дворянских семей использовали так часто, что они слились в одно понятие.
Представь: Петербург, середина XIX века. Смольный институт благородных девиц. Или Екатерининский. Или любой другой закрытый пансион, где воспитанницы жили годами, не выходя за ограду. Французский язык был обязательным. Не просто предметом в расписании, а языком повседневного общения. Девочки здоровались по-французски, ссорились по-французски, шептались перед сном по-французски.
И обращались друг к другу: "ma chère" (ма шер), "chère amie" (шер ами), "chère enfant" (шер анфан).
А теперь представь бал. Не тот, что ты видела в кино, с офицерами и оркестром. Институтский бал. Закрытый. Только воспитанницы и классные дамы. Ни одного мужчины в зале, если не считать учителя танцев, который стоял у рояля и отбивал такт тростью.
Девочки танцевали друг с другом. Одна вела, другая шла за ней. И весь вечер в зале звучало: "Chère, вы наступили мне на ногу", "Ma chère, давайте ещё раз", "Chère, поправьте причёску".
Вот так и родилась "шерочка с машерочкой". Две девочки, кружащиеся в вальсе, неразлучные, похожие, как отражения в зеркале.
Но я хочу рассказать тебе не про лингвистику. Я хочу рассказать про Лизу и Катю. Потому что таких историй в XIX веке были сотни.
Лиза Ростовцева попала в Смольный в восемь лет. Отец привёз её в карете, поцеловал в лоб и уехал. Мать не приехала. Мать вообще редко куда-нибудь приезжала после рождения четвёртого ребёнка.
Лиза была худой девочкой с тёмными косами и привычкой кусать нижнюю губу, когда волновалась. Рост для своих восьми лет она имела небольшой, едва доставала до подоконника в дортуаре. На первом построении стояла предпоследней.
Катя Вершинина оказалась в том же классе. Ей было девять, когда Лизу привели к ним. Катя отличалась от остальных тем, что говорила быстро, обрывочно, будто мысли обгоняли язык. Светлые волосы она заплетала сама, потому что не любила, когда кто-то стоял у неё за спиной. Ростом она была выше Лизы на полголовы и всегда чуть сутулилась, словно стеснялась этого.
В первый вечер Лиза лежала на узкой кровати и смотрела в потолок. Пахло крахмалом и чем-то кислым, как будто где-то рядом сушили мокрое бельё. Из коридора доносились шаги дежурной классной дамы, мерные и тяжёлые.
– Ты что, плачешь? - спросил голос.
Лиза вздрогнула. На соседней кровати, перегнувшись через край и подперев щеку ладонью, лежала Катя.
– Нет.
– Врёшь. У тебя нос красный.
– Это от холода.
– Ладно. От холода. Хочешь сухарь? Мне бабушка прислала.
Лиза хотела сказать "нет", но рука сама потянулась. Сухарь оказался ржаным, жёстким и пах ванилью. Бабушка Кати, видимо, хранила сухари вместе с выпечкой.
С того вечера они стали неразлучны.
Жизнь в институте была устроена так, что одиночество считалось роскошью. Подъём в шесть. Молитва. Завтрак. Уроки до обеда: французский, немецкий, арифметика, география, Закон Божий. После обеда рукоделие, музыка, рисование. Вечером прогулка по коридору, если погода не позволяла выйти во двор.
Девочки спали в дортуарах по двадцать человек. Умывались холодной водой из медных рукомойников. Носили одинаковые платья: в младших классах кофейного цвета, в средних голубого, в старших белого.
Катя ненавидела рукоделие. Её стежки получались кривыми, нитка путалась, а классная дама Софья Андреевна останавливалась у её пялец и качала головой.
– Вершинина, вы шьёте, как мужик пашет. Грубо и без смысла.
Лиза вышивала легко. Пальцы двигались сами, игла входила в ткань ровно. Но она не любила это занятие. Просто умела.
А вот с французским у Лизы было плохо. Она не могла запомнить спряжения и путала грамматические конструкции. Катя подсказывала ей шёпотом, прикрывая рот ладонью.
– "Je suis allée", Лиз. Не "je suis allé". Ты же девочка. Окончание женское.
– Откуда я знаю, что оно женское?
– Потому что ты девочка! Я же сказала!
Они часто так разговаривали. Быстро, перебивая друг друга, не договаривая фраз. Со стороны казалось, что две сороки стрекочут на подоконнике. Другие воспитанницы привыкли и называли их "les inséparables", что означало "неразлучные".
Это случилось на первом институтском балу, куда допустили младшие классы. Лизе было десять, Кате одиннадцать. Зал украсили еловыми ветками, потому что дело было в декабре. Пахло хвоей и разогретым воском от свечей. Рояль стоял в углу, и учитель танцев, сухой старик с бакенбардами, бил ладонью по крышке инструмента, задавая ритм.
Девочки разбились на пары. Кто-то должен был вести, кто-то следовать.
Катя схватила Лизу за руку.
– Я веду.
– Почему ты?
– Потому что я выше.
– Ну и что?
Но Катя уже потянула её в центр зала. Лиза сдалась. Она всегда сдавалась, когда Катя вот так, не спрашивая, решала за обеих.
Они танцевали полонез. Катя считала вслух, Лиза старалась не смотреть под ноги. На третьем круге Лиза наступила Кате на подол, и обе чуть не упали. Софья Андреевна строго посмотрела в их сторону.
– Ma chère, - прошипела Катя, - соберись.
– Chère, - ответила Лиза, - вы слишком быстро ведёте.
Они обе засмеялись. И кто-то из старших девочек, наблюдавших с галереи, сказал негромко:
– Вон, шерочка с машерочкой опять.
Слово прилипло.
С того дня Лизу и Катю иначе не называли. Шерочка с машерочкой. Одна худая, тёмненькая, кусает губу. Другая светлая, сутулится и говорит так быстро, что слова налетают друг на друга. Но выражение родилось не только в Смольном.
Этот оборот возник стихийно, во множестве институтов одновременно. Смольный, Патриотический, Екатерининский, Николаевский. Везде, где девочки из дворянских семей жили вместе годами, везде звучало это "chère" и "ma chère". И везде находились пары, которые не разлучались ни на минуту.
Лингвист Валерий Мокиенко, автор словаря русской фразеологии, связывает появление выражения именно с институтским бытом. Девочки обращались друг к другу по-французски настолько часто, что русское ухо превратило иноязычные слова в смешные, ласковые прозвища. "Chère" стала "шерочкой", "ma chère" стала "машерочкой".
И вот что интересно. Выражение пережило и институты, и французский язык как язык дворянского общения, и саму эпоху. Смольный закрыли в 1917 году. Французский перестал быть обязательным задолго до этого. А "шерочка с машерочкой" осталась. Перекочевала в разговорный русский и прижилась там, как кот в чужом доме, которого забыли выгнать.
Потому что выражение оказалось точным. Оно описывает не просто двух подруг. Оно описывает особый тип близости: две женщины, которые похожи, дополняют друг друга, ходят вместе и понимают друг друга с полуслова.
Вернёмся к Лизе и Кате.
Им четырнадцать и пятнадцать. Они перешли в средние классы и носят теперь голубые платья. Лиза подросла, но Катя всё ещё выше. Привычки остались: Лиза кусает губу, Катя говорит обрывками.
Но кое-что изменилось.
В институт приехал новый преподаватель словесности. Павел Дмитриевич Крылов, двадцати семи лет, с тёмной бородкой и привычкой постукивать мелом по доске, когда задумывался. Он читал Пушкина вслух, и голос у него был такой, что весь класс замирал.
Катя влюбилась первой. Это было видно по тому, как она стала ровнее сидеть за партой и перестала грызть кончик пера. Лиза заметила на второй день.
– Ты что? - спросила она вечером.
– Ничего.
– Катя.
– Я сказала, ничего.
Пауза. За окном дортуара шёл снег, мелкий и частый, похожий на просеянную муку. Откуда-то снизу тянуло запахом варёной капусты.
– Ладно, - сказала Лиза. - Ничего так ничего.
Но Катя не выдержала и минуты.
– У него руки красивые. Ты видела, как он мел держит?
Лиза видела. И думала совсем о другом: о том, что Катя впервые за шесть лет их дружбы скрывала от неё что-то.
Руки у неё похолодели. Она сжала край подушки и стала считать снежинки за окном, чтобы не думать.
Вот тут нужно сделать отступление.
Я рассказываю историю через двух девочек. Потому что "шерочка с машерочкой" живёт именно в таких историях. Это не словарная статья и не справка из энциклопедии. Это выражение про отношения. И понять его можно только через отношения.
Ты, наверное, знаешь похожие выражения. "Мы с Тамарой ходим парой" из стихотворения Агнии Барто. "Сладкая парочка", которую произносят с лёгкой иронией. "Гусь да гагарочка" из народной речи, где рифма заменяет объяснение.
Все они описывают одно и то же: двух людей, которые вместе настолько, что воспринимаются как единое целое. Но у "шерочки с машерочкой" есть особенность. Это выражение только женское. Оно про женскую дружбу, женскую близость, женский мир, в который мужчинам вход закрыт.
Потому что родилось оно там, где мужчин не было. В стенах, за которыми девочки взрослели без отцов, без братьев, без женихов. Они учились танцевать друг с другом. Влюблялись в учителей, которых видели издалека. И единственным по-настоящему близким человеком оставалась подруга.
Сhère. Ma chère.
Шерочка с машерочкой.
Катино влечение к преподавателю длилось два месяца. Потом прошло, как зимний насморк: само собой, без лекарств.
Павел Дмитриевич, к слову, ничего не заметил. Или сделал вид. Он вообще больше смотрел на доску, чем на учениц.
А Лиза всё это время молчала. Не расспрашивала, не подначивала, не дразнила. Просто была рядом. Подвигала Кате свой стакан с чаем, когда та забывала налить себе. Поправляла ей воротничок перед построением. Один раз, когда Катя расплакалась в умывальной комнате непонятно от чего, Лиза молча встала рядом и стала мыть руки. Долго, тщательно, намыливая каждый палец. Пока Катя не успокоилась.
– Спасибо, сказала Катя потом.
– За что?
– За то, что руки мыла, а не утешала.
Лиза пожала плечами. Она не понимала, почему это важно. Она просто не знала, что сказать, и сделала то, что умела: была рядом и не мешала.
Это, если подумать, лучшая трактовка "шерочка с машерочкой". Быть рядом и не мешать. Знать, когда говорить, а когда мыть руки.
А теперь давай я расскажу, как выражение вышло за стены институтов и попало в язык, которым мы говорим сейчас.
В середине XIX века дворянский быт стал темой литературы. Писатели, выросшие в этой среде или наблюдавшие её со стороны, переносили институтские словечки в свои тексты. Лесков, Тургенев, позднее Чехов: все они понимали, что "chère" и "ma chère". И все понимали тоже.
К концу века выражение "шерочка с машерочкой" уже не требовало перевода. Оно обрусело полностью. Потеряло связь с конкретным учебным заведением и стало означать любую пару неразлучных женщин.
После революции институты закрыли. Французский язык из обязательного стал факультативным, а потом и вовсе ушёл на периферию. Но выражение выжило. Как выживают все слова, которые попадают в точку.
В советское время "шерочка с машерочкой" звучало во дворах, в коммунальных кухнях, в заводских курилках. Моя бабушка говорила так про двух соседок, которые каждый вечер сидели на лавочке у подъезда и обсуждали всех, кто проходил мимо. Бабушка не знала ни слова по-французски. Ей это и не нужно было. Выражение работало без перевода.
И до сих пор работает.
Ты наверняка слышала его. Может, про себя и подругу. Может, про двух коллег, которые всегда обедают вместе. Может, про дочь и её одноклассницу, которых невозможно разлить водой.
Шерочка с машерочкой. Два человека, которые вместе смотрятся так органично, что разделить их невозможно.
Есть ещё один момент, который мне кажется важным.
Выражение никогда не было грубым. Оно ироничное, да. Немного насмешливое. Но в нём нет злости. Когда говорят "шерочка с машерочкой", скорее наблюдение, чем оценка. Вон идут, неразлучные, одинаковые, смешные в своей похожести.
В этом смысле оно отличается от "сладкой парочки", где часто проскальзывает сарказм. И от "два сапога пара", которое подчёркивает общие недостатки. "Шерочка с машерочкой" звучит мягче. Теплее.
Может, потому что в нём осталось что-то от тех девочек. От институтских стен, запаха хвои на декабрьском балу и вальса, который танцевали, держась за руки, потому что больше не с кем.
Лизе семнадцать. Кате восемнадцать. Они в старших классах. Белые платья. Выпускной год.
Лиза стала красивой, хотя в детстве никто этого не предполагал. Тёмные волосы она убирала в низкий узел, и от этого лицо казалось строже. Привычка кусать губу осталась, но теперь она делала это реже и незаметнее.
Катя по-прежнему сутулилась. И по-прежнему говорила быстрее, чем думала. Но появилась новая привычка: она стала записывать всё подряд. Не дневник, нет. Просто фразы, обрывки разговоров, описания людей. Маленькая записная книжка с потёртым кожаным переплётом.
– Что ты там пишешь? спросила Лиза однажды.
– Слова.
– Какие?
– Разные. Те, которые могут пригодиться.
– Кому?
– Не знаю. Может, мне. Потом.
Лиза не стала уточнять. Она давно научилась не уточнять то, что Катя сама расскажет, когда будет готова.
А Катя записала в тот вечер: "Лиза не спрашивает лишнего. Это редкость. Люди обычно спрашивают именно лишнее".
За месяц до выпуска они сидели на подоконнике в коридоре второго этажа. Окно было открыто, потому что стоял май, и с Невы тянуло сыростью и чем-то цветочным, невнятным. Внизу во дворе дворник подметал дорожку, и звук метлы по камню был похож на шёпот.
– Тебя отец заберёт? - спросила Катя.
– Да. Он написал, что приедет.
– А потом?
– Не знаю. Мать хочет, чтобы я вышла замуж.
– За кого?
– За кого-нибудь подходящего. Ей всё равно за кого, лишь бы подходящий.
Катя усмехнулась. Это была её особенная усмешка: левый уголок рта чуть поднимался, а правый оставался на месте.
– А ты хочешь?
– Не знаю. Наверное, когда-нибудь.
Пауза.
– Мне будет тебя не хватать, сказала Катя. Быстро, проглатывая окончание.
– И мне.
Они обе посмотрели в окно. Дворник ушёл. Метла стояла, прислонённая к стене. Последний луч солнца лежал на подоконнике между ними, тёплый и жёлтый, как растопленное масло.
Больше они об этом не говорили.
Выпуск из института означал конец одной жизни и начало другой. Для Лизы начало выглядело так: отцовский дом в Тверской губернии, мать с планами, знакомства с "подходящими" молодыми людьми.
Для Кати выглядело иначе. Бабушка забрала её к себе в Москву. Бабушка считала, что замуж торопиться не нужно, а нужно читать книги и гулять в парке.
Письма шли долго. Неделю, иногда две. Лиза писала аккуратным почерком, короткими фразами. Катя писала длинно, перескакивая с темы на тему, зачёркивая слова и дописывая на полях.
"Вчера видела женщину в саду, она сидела одна на скамейке и ела яблоко. Не знаю, почему мне стало грустно. Может, потому что ты бы сказала: а чего грустить, она же с яблоком."
Лиза ответила: "Я бы не так сказала. Я бы сказала: а какое яблоко? Зелёное или красное? Это важно".
И Катя засмеялась, читая это. Засмеялась одна, в комнате, перед листком бумаги. Потому что Лиза была права. Это было важно. И только они двое знали, почему.
Проходили годы. Лиза вышла замуж. Родила двоих детей. Жила в Тверской губернии, потом в Петербурге. Муж оказался не плохим и не хорошим, а просто подходящим, как и хотела мать.
Катя не вышла замуж до тридцати. Потом вышла, быстро развелась и больше не пробовала. Продолжала писать свои записные книжки. Одну из них потеряла при переезде, и это было единственное, о чём она жалела по-настоящему.
Они виделись редко. Раз в год, иногда реже. Но всегда при встрече происходило одно и то же: первые пять минут стояли молча, потом начинали говорить одновременно, потом смеялись.
И всегда кто-нибудь из окружающих произносил: "А, ну вот, шерочка с машерочкой снова вместе".
Они не обижались. Они знали, что это правда.
Я думаю, выражение прожило два столетия по одной причине. Оно описывает то, что сложно описать иначе.
Есть дружба, которая строится на общих интересах. Есть дружба, которая держится на привычке. Есть дружба, которая умирает, стоит людям разъехаться по разным городам.
А есть шерочка с машерочкой.
Это когда ты знаешь, что подруга скажет, ещё до того, как она откроет рот. Когда молчание между вами не пустое, а полное. Когда хватает мыть руки рядом, чтобы человек почувствовал, что не один.
Ты, наверное, узнала кого-то. Может, себя и подругу детства. Может, маму и тётю Валю, которые созванивались каждый вечер, хотя говорить было вроде бы не о чем.
А может, у тебя нет такой пары. И тогда ты знаешь, чего тебе не хватает. Потому что выражение не просто описывает. Оно напоминает.
Вернёмся к словарям, чтобы закрепить.
Фразеологический словарь русского языка определяет "шерочку с машерочкой" как "двух подруг, которые всегда вместе, неразлучны". Помета: разговорное, с лёгким ироническим оттенком.
Этимологический словарь указывает на французское происхождение: "chère" и "ma chère". Время возникновения: вторая половина XIX века. Среда возникновения: женские учебные заведения закрытого типа.
Но словарь не скажет тебе главного. Не скажет про запах хвои на институтском балу. Не скажет про сухарь с запахом ванили, который одна девочка протянула другой в первый вечер. Не скажет про окно, в которое они смотрели в мае, потому что слова кончились.
Словарь даёт обозначение. А жизнь даёт историю.
И ещё кое-что. Про танцы.
Тот факт, что выражение связано с танцами, не случаен. Танец в паре, где обе партнёрши женщины, был для XIX века чем-то настолько обычным в институтской среде, что никто не задумывался о его символичности. А символичность была.
Две девочки, которые учатся вести и следовать. Договариваться без слов. Чувствовать движение другого тела. Доверять. Не наступать на ноги. И если наступила, смеяться, а не злиться.
Это ведь и есть дружба. Танец, в котором кто-то ведёт, кто-то следует, и оба стараются не упасть.
А когда падают, встают и начинают сначала.
Последнее, что я хочу сказать.
Если у тебя есть своя "шерочка" или "машерочка", позвони ей. Не завтра. Не на выходных. Сейчас. Или напиши сообщение. Или отправь ей эту историю, ничего не объясняя. Она поймёт.
А если она спросит "это про нас?", ответь: "Ma chère, а про кого ещё?"
Лиза бы одобрила. Катя бы засмеялась и записала это в свою записную книжку.
Метла во дворе всё ещё стоит, прислонённая к стене. Солнце лежит на подоконнике. Вальс давно закончился, но музыка ещё звучит, если прислушаться.
Говорят, женской дружбы не существует, и вся она испаряется, стоит на горизонте появиться первому мужчине или первой зависти. Но почему-то мне кажется, что Смольный, Патриотический и Екатерининский институты веками доказывали совсем обратное. Впрочем, у каждого своя история.
Спасибо, что читаете, ставите лайки и подписываетесь на Сердечные дела!