В четверг вечером Данила рисовал на кухне акварелью. Три года, и уже хватало терпения на целых три листка подряд. Ольга Семёновна вытирала тарелки и поглядывала на него краем глаза: смотри-ка, уже третий начал, значит сегодня настроение хорошее. За окном темнело. Пахло детской краской и варёной картошкой со вчера.
Когда в дверь позвонили, она даже не удивилась. Два коротких звонка, Никита так всегда. Пришёл, не предупредив. Шагнул через порог, не разуваясь сразу, стряхнул с куртки октябрьские капли. Ольга сказала «раздевайся, иди есть», но он не ответил. Прошёл на кухню, поставил сумку на стол прямо рядом с Данилиными красками и сказал, глядя куда-то в сторону окна:
— Мам, нам надо поговорить. Мы с Жанной решили — ты оформишь на нас дарственную.
На холодильнике висел Данилин рисунок. Три дня назад мальчик нарисовал бабушку с цветочками, Ольга сама прикрепила листок старым советским магнитом, с блёклой новогодней открыткой. Рисунок держался ровно на уровне Никитиного плеча, пока он снимал куртку и не смотрел на мать.
Данила поднял голову от листка.
— Папа, смоти. Это я. А это баба Ольга.
— Угу, — сказал Никита.
— А это цветочки.
— Вижу.
— Кра́си, Данила, — тихо сказала Ольга. И пошла ставить чайник.
Как они дошли до этого разговора
Мужа Ольга потеряла семь лет назад. Инфаркт, март, пришёл домой с работы и не дошёл до дивана. Ей было пятьдесят пять. Никите, двадцать семь. Уже взрослый, уже с Жанной, уже снимал однушку.
Виктор при жизни умел говорить с сыном. Не давил, не читал лекций, но умел объяснить, что к чему. Никита его побаивался, уважительно, по-хорошему. После отца что-то изменилось. Стало можно не слушать. Стало можно тянуть.
Тогда Ольга ещё работала кассиром в «Пятёрочке» на Первомайской. До пенсии оставалось пять лет. После похорон Никита побыл неделю, помог с бумагами, и уехал. Не спросил, как она справляется одна, не предложил хотя бы раз в неделю заезжать. Позвонил через четыре месяца, и попросил в долг. Жанна хотела поменять кухонный гарнитур.
Ольга дала. Потом дала ещё раз, когда родился Данила и понадобилась коляска «получше, а то на прогулку выходим, люди видят». Потом, на ремонт в ванной. Потом на зимние сапоги Жанне, у которой снова «не хватает до получки». Потом, «мам, у меня сейчас сложный период, ну ты понимаешь». Временно тянулось третий год.
Никита не работал. Официально, «ищет себя». Точнее, сидел дома, смотрел какие-то курсы в интернете и говорил про бизнес «на перспективу». Жанна работала за двоих: продавала диваны в мебельном на Фабричной, с утра до восьми вечера. Иногда Ольга приходила к ним, смотрела на Жаннино лицо, усталое, с тёмными кругами, с поджатыми губами, и думала, что этой невестке надо сочувствовать, не обвинять.
Впрочем, Ольга никого не обвиняла. Просто давала деньги и молчала. Виктор бы не смолчал. Но Виктора не было.
Два месяца назад Никита впервые заговорил про квартиру. Сначала осторожно: «Мам, ты не думала куда-нибудь переехать, поближе к природе?» Потом: «Одна в двух комнатах — разве не тесно?» Потом намёки стали плотнее, уже почти прямые. Ольга делала вид, что не понимает. Надеялась, само рассосётся.
В четверг рассасываться перестало.
Чай, который никто не пил
Ольга поставила чайник. При любом неудобном разговоре руки сами ищут занятие.
— Садись, поужинаем.
— Мам, я серьёзно.
— Я слышу. Садись.
Никита сел на табуретку рядом с сыном. Данила сразу потянул к нему листок.
— Папа, смоти. Это ты тут маленький.
— Где?
— Вот. — Данила ткнул пальцем. — Это ты маленький, а это баба Ольга большая.
— Угу. — Никита отложил листок. — Мам, ты слышишь что я говорю? Нам нужна квартира. Мы больше не можем тянуть аренду. Жанна работает одна, у нас ребёнок. Это ненормально.
— Это ненормально, — согласилась Ольга. — Ты три года не работаешь — вот это ненормально.
— Я занимаюсь собой.
— Собой занимаются студенты. — Она поставила перед ним чашку. — Тебе тридцать четыре.
— Мне просто нужно время.
— Ты искал это время, пока я платила за университет. Пять лет. Потом ты нашёл работу — и через два года с неё ушёл. — Ольга присела напротив. — Сколько ещё?
Никита потёр висок. Это у него с детства, когда не хочет отвечать по существу, трёт висок.
— Мам, я не за этим пришёл. Не про работу.
— А за квартирой. Хорошо. — Она положила руки на стол, ладони вниз, как когда-то делал Виктор перед серьёзным разговором. — Я тебя слушаю.
— Ты одна. Живёшь в двух комнатах. Нас трое в однушке. Это несправедливо.
— Ты прав. — Ольга кивнула. — Несправедливо, что ты не работаешь, пока Жанна тянет вас троих. Но это я не говорю тебе в упрёк. Я говорю потому, что ты сейчас про справедливость.
— Мам.
— Я помогаю тебе всю жизнь. Университет, свадьба, Данилина коляска, ремонт, долги — каждый раз, когда «временно сложно». Это было добровольно. Квартира — другое. Квартира — это я сама, это папа, это двадцать лет взносов. Её я не дам.
Никита долго смотрел на стол.
— Значит, тебе не жалко нас.
— Мне очень жалко вас. Поэтому я говорю тебе правду, а не то, что ты хочешь услышать.
— Другие родители помогают с жильём.
— Другие родители не отдавали по десять лет, пока им было что отдавать. — Голос у Ольги остался ровным. Почти ровным. — Никита, найди работу. Любую. Жанна не должна тянуть одна.
Никита ничего не ответил. Взял чашку, поставил обратно, не выпив. Данила докрашивал третий листок, высунув язык от усердия. Капля акварели упала на клеёнку. Ольга сделала вид, что не заметила.
Когда пришла Жанна
Через полчаса в дверь позвонили снова. Оказалось, Жанна ждала не в машине, поднялась.
Она вошла, поздоровалась с Данилой, обняла его коротко. Поставила сумки у стены. Лицо у неё было не злое и не расстроенное, просто очень спокойное. Так бывает у людей, которые заранее решили не тратить силы на эмоции и пришли делать дело.
— Ольга Семёновна, — сказала Жанна и присела напротив свекрови. — Вы понимаете, что мы просим не только для себя. Данила растёт. Ему нужна стабильность, нормальное жильё. Если мы будем жить нормально — вы будете видеть его каждую неделю. Как сейчас.
— Я вижу его каждую неделю, — сказала Ольга.
— Сейчас — да. — Жанна сложила руки на столе. — Но наша ситуация не может тянуться вечно. Если ничего не изменится, мы переедем. У Никиты есть вариант в Воронеже. Там аренда дешевле. Там его могут взять хотя бы на нормальную ставку.
Ольга посмотрела на Данилу. Он переставлял баночки с краской с места на место. Синюю поставил перед собой, зелёную, за ней. Наверное, что-то своё.
— Воронеж, — сказала Ольга.
— Воронеж, — подтвердила Жанна.
На кухне стало тихо. Слышно было, как капает кран. Ольга всё не могла вызвать сантехника — не жадность, просто не хватало времени.
— Вы хорошо видите Данилу сейчас, — добавила Жанна ровно. — Если мы уедем, это будет раз в год. Максимум два. Он маленький. Привыкнет к другой жизни. Это не угроза, Ольга Семёновна. Просто так оно и будет.
Ольга поднялась.
Прошла в комнату. Выдвинула нижний ящик тумбочки, тот, где Виктор хранил документы на машину, а она потом сложила туда своё. Достала тонкую папку, ту, где свидетельство на квартиру. Вернулась на кухню.
— Я слышу вас обоих, — сказала она спокойно. — Завтра я иду к нотариусу.
Никита и Жанна переглянулись. В её тоне было что-то не то.
— Квартира будет на Данилу. Ему исполнится восемнадцать — сам решит, как ею распорядиться. До тех пор её нельзя ни продать, ни подарить.
Никита встал. Табуретка скрипнула.
— Мам.
— Вы просили квартиру для него. Вот она — для него.
— Но я его отец, — сказал Никита. В голосе не было злости. Было что-то другое, что Ольга узнала сразу, — растерянность. Как в детстве, когда он не мог понять, почему нельзя то, что хочется. — Зачем ждать пятнадцати лет. Я же распорядился бы нормально.
— Ты его отец. Поэтому я и пишу на него. — Ольга убрала папку под мышку. — Ты распорядишься нормально, когда он вырастет. Вместе с ним.
Жанна встала. Взяла с вешалки Данилину куртку.
— Данила. Идём, мы уходим.
— Я ещё не покрасил, — сказал Данила, не оборачиваясь.
— Данила.
Мальчик нехотя слез со стула. Подобрал со стола свой последний листок. Подошёл к бабушке.
— Баба Оля. — Он протянул листок. — Это тебе. Ты тут красивая.
Ольга присела перед ним. Взяла рисунок.
— Ты очень хорошо рисуешь, Данила.
— Ага, — согласился он. — Я стараюсь.
— Иди к маме, зайчик.
Никита уходил молча. В дверях Жанна обернулась, хотела что-то сказать и не сказала. Просто закрыла дверь за собой.
Ольга постояла в прихожей, слушая, как стихают шаги на лестнице. Потом вернулась на кухню. Убрала чашки. Сняла старый магнит с холодильника, поправила советскую открыточку и прикрепила поверх Данилин рисунок. Получилось немного криво.
Она оставила как есть.
К нотариусу она пошла на следующий день. Управилась за полтора часа. Домой вернулась к обеду, разогрела суп, поела у окна. За окном Лыткарино было как обычно, серое, октябрьское, своё.
Никита позвонил через две недели. Сказал, что с Воронежем не получилось. Что пока остаются. Что Данила хочет к бабушке.
— Привози в субботу, — сказала Ольга.
— Привезу.
Про квартиру больше не заговаривали. Пока.
Имела ли Ольга право переписать квартиру прямо на внука, минуя сына? Или это всё равно предательство, родной человек, какие бы долги ни висели? Мне кажется, она устала давать в долг то, что в долг не берут. Если узнали в этой истории кого-то из своих, подпишитесь: здесь чужие семейные архивы, о которых дома не говорят.