Бой с испанцами
Это событие произошло пятого декабря 1941 года под Ленинградом. Чтобы убавить пыл, а точнее натиск войск противника, командованием фронта была разработана новая тогда тактика ведения боя. Кроме лобового удара или обороны, предполагалось наносить удары по врагу с флангов. Немцы к такому готовы не были, они просто не знали, что в такой ситуации делать, а у нас большое преимущество было – конница. Такое очень подвижное войсковое подразделение могло пройти до полусотни километров незамеченным, а главное быстро. Я тогда командовал эскадроном, сабель сто пятьдесят под моим началом было.
Рано утром мы выдвинулись на правый фланг вражеских войск. Разведчики доложили, что до противника метров пятьсот осталось, укрылись в лесу, я решил дождаться рассвета.
С первыми лучами зимнего солнца, я повёл эскадрон в бой. Нам помогала погода, ветер дул в сторону противника, коннице удалось приблизиться очень близко к врагу. Что там ожидали увидеть вражеские солдаты, когда мы показались из снежной пыли, я не знаю, но точно не нас. Натиск валом, блеск сабель, произвёл на врага впечатление, рубились мы как положено, это значит хорошо. В виду отсутствия у противника должного количества пулемётов, нас встретил только ружейный огонь, но и он был недолог, так как мы гнали своих лошадей с такой скоростью, что и они удивились, что так быстро скакать могут. Оказавшись окружёнными, солдаты врага стали бросать в нас свои каски. Увидев их, я понял, что мы атаковали не немецкое подразделение, отличались они от фрицевских. Враг есть враг, а значит, его надо уничтожить!
Захватили много военного добра, пленных около трёхсот человек взяли, пришлось выделить конников для их пешего сопровождения, чему многие были не рады. Всех в полк доставили, а там выяснилось, что это испанцы.
Справка: «Во время Великой Отечественной Войны на стороне немецких войск воевала испанская «Голубая дивизия». Её командир Агустин Муньос Грандес издал приказ, что каждого солдата сдавшегося в плен Красной армии считать предателем и приговаривать к смерти заочно». Большинство испанских пленных вернулись на родину в 1952 году.
Голос
Со старшим сержантом Архиповым меня свела судьба в октябре сорок третьего, я тогда после госпиталя в войска вернулся, окрепнут ещё не успел, хромал на правую ногу. Сидим на привале, байки травим, вот кто-то и спросил его: «А что у Вас, товарищ старший сержант, такого интересного на войне было?». Архипов повоевал, было ему о чём рассказать, но долго думал, прежде чем начать.
- Расскажу, но ведь не поверите, – сказал он после большой паузы.
- Как Вам не верить, награды у Вас есть. Халхин-Гол, «Отвага», с начала войны на фронте! – сказали бойцы.
- Тогда слушайте, а верить или нет, то дело ваше. Весной сорок второго это было, наш полк отступил, никаких сил сопротивляться немцу не было, а меня перед самым этим приказом контузило. Не слышу ничего, хоть в ухо кричи! Один я остался. Ночью, когда замерзать стал, очнулся. На луну посмотрел, себя нашёл. Понял, в какую сторону идти надо. Дошёл до болота, а дальше как? Топь, может, не пройду?! А тут голос из леса!
- Слышали его? – спросил боец.
- Слышал как тебя сейчас! Говорит, чтобы я правее шёл. А почему правее уточнения не было! Прошёл! А потом на реку вышел, и снова голос.
- Чего сказал?
- А сказал просто: «Берегом не ходи, водой надо!». Я к реке спустился, мы тогда много чего минировали, может и наша там мина была. Пошёл водой. Иду, сапоги полные, ноги замёрзли, а сзади стрельба. Оглянулся, а там три немца с оружием и по мне стреляют. На землю не упасть, в воде стою, жизнь свою уже на тот свет отправил, а тут снова голос в ушах: «Правее возьми. Живым останешься!». Взял правее.
- Помогло?
- Раз живой, значит помогло. На сухое выбрался, а немцы не отстают, следом, как собаки по следу идут. Думаю, приму бой, а там как выйдет.
- Так был бой?
- Был, только короткий. Немцы ноги мочить не хотели, прямо по берегу пошли. Один взрыв, второй, третий! Фрицы на минах в воздух подлетают, матерятся…
- Вы немецкий знаете?
- Когда человеку плохо, то он выражается так, что и без перевода понятно. Ругались они по-своему, громко ругались. Я на возвышенность забрался, лежу, трясусь как кролик перед свежеванием, автомат на изготовку, гранату приготовил, живым, решил, не дамся.
- И что?
- А ничего! Не пришёл по мою душу никто! Повезло! Там, на берегу, все фрицы остались.
- А голос?
- Не слышал больше я его, тот раз последний был.
Старший сержант подкурил папиросу. Разговор закончен, решили мы.
Один против двоих
Это произошло в январе сорок третьего. После излечения в госпитале, меня прикомандировали к стрелковой роте, которая охраняла штаб артдивизиона и склад с боеприпасами. Пришло моё время заступать на пост, а из избы даже выходить не хочется. На улице мела метель, которая началась буквально за час до того как мне на пост заступить, шёл снег, но служба есть служба. Натянули на меня вторую шинель, обули в валенки, в таком виде я стал похож на огородное чучело, а не на бойца Красной армии. Попробовал присесть на корточки, не вышло, одежда стесняла движения. Ротный сказал: «Тебе на посту в футбол не играть, стой себе да стой!». Вывели меня в ночь, провели на пост, там с трудом стронули с места предыдущего часового, замело его порядочно, да и замёрз он. Походил я вокруг да около, искал место, где ветра меньше. Нашёл такое! Встал за толстую сосну, здесь ветер не так доставал своим колючим дыханием, обзор хороший, всё видно, но найдите такого дурака, кто в такую погоду по доброй воле куда-то пойдёт.
Ветер меня обходил вокруг сосны, но забрасывал снегом, совсем скоро я превратился в снеговика. Стою, прикидываю, сколько времени прошло с момента моего заступления в караул. Вдруг вижу, что со стороны вражеских позиций идут двое. Полнолуние было, а зимой такая луна что солнце. Я протёр рукавицей глаза, думал мерещиться! Нет, точно двое идут и прямо на меня. Подходят эти двое ближе, пригляделся, а это немцы! Стою и думаю, что мне делать, победить двоих в том, что на мне надёвано сложно. Я кричу по-немецки, неплохо язык врага знал:
- Хальт! Хенде хох, - а сам винтовку с плеча снять пытаюсь.
Немцы остановились, о чём-то переговорили между собой и снова ко мне. Я опять им крикнул, а мне в ответ:
- Курт, это ты?
- Я, - ответить что-то другое мне в голову не пришло.
- Тебя завтра в наступление отправят, а я в отпуск еду, ох и потешу твою девушку! – заплетающимся языком крикнул тот, кто шёл первым, оба пьяные они были.
Наконец я снял с плеча винтовку, и так мне за Курта обидно стало, что решил поговорить с этими пьянюгами по-мужски. Подпустил их совсем близко, встал вполоборота, целюсь прикладом в первого немца, а тот штык нож из ножен достал и машет им перед собой. Ну, я ему в его тощую грудь и врезал! Падая, первый немец валит второго и оба они замирают. «Одним ударом двоих убил?!» - удивился я, а сам думаю, что мне теперь с ними делать? Решил так. Обыскал немцев, предварительно отбросив в сугроб их оружие и штык нож, нашёл едва початую бутылку с мутной жидкостью, её я под свою сосну спрятал. Снял вторую шинель, накрыл ею немцев, а сам к ротному пошёл.
Когда я вошёл в избу, ротный не то что удивился, а потерял дар речи. Только и слышалось от него про мою мать и трибунал. Объяснил ситуацию, снова про свою мать и наказание в виде расстрела выслушал. Объяснил во второй раз, поверил ли он мне, не знаю, но на его лице появилось сомнение. Отправил он со мной своего заместителя и трёх бойцов. Привёл я их на пост, показываю на сугроб, где под моей шинелью мирно спят фрицы. Оружие из сугроба достал, а вот про бутылку умолчал. Меня, конечно, с поста сменили, другого часового поставили, а я пёр пьяного немчуру до штаба на своей горбушке.
Вместе с немцами, которые даже не проснулись, меня доставили в штаб, в подполе закрыли и часового поставили. В армии ведь как? Нужно выяснить, кто и в чём виноват. Часа два прошло, разрешили мне мою тюрьму покинуть. Вылажу, а у штабных лица довольные. «Неужели пронесло?!» - думаю. Вышло именно так. Утром, мой земляк, который при штабе служил, рассказал: «Немцев обыскали, у одного конверт с печатью нашли. Наши умельцы его аккуратно вскрыли, а там приказ секретный! Штабные текст того приказа подправили, у немца снова на груди спрятали. Те и проснуться не успели, как их на сани погрузили и почти до немецких позиций довезли. Постреляли там, чтобы внимание привлечь».
Не знаю, получил ли немецкий офицер тот конверт, но меня к ордену Красной Звезды представили и три дня отпуска дали. Одному из караульных я рассказал, где бутылку припрятал, тот принёс её с поста. Выпили мы ночью с отдыхающей сменой, знатный самогон был.