В старших классах я прочитала «Мёртвые души» Н.В. Гоголя, а затем ещё раз перечитала. Меня поразила математическая точность образов: Манилова, Коробочки, Собакевича, Ноздрева и остальных. Поразил сам факт гротеска ‒ усиление определенной черты характера персонажа, который при всей нереальности приёма невероятно точно эту самую реальность передавал. А ведь неумелые писатели, часто стараясь сделать своих персонажей достоверными, навешивают на них массу характерных черточек и особенностей, так что персонажа под ними и не видно. Тогда, в мои 15-16 лет, когда я жадно познавала мир, такое представление людей было откровением, будто я до этого силилась разглядеть беспорядочное копошение человеческих масс, а писатель дал мне лупу, и я наконец смогла разглядеть, как все устроено.
Чичиков скупает мертвые души у помещиков ‒ это совершенно абсурдный «вход» в роман, вызывающий тут же ощущение слома реальности, размывание границ нормального и сюрреалистичного. Чему способствует тот факт, что действие это подается как обыденное, очень практичное и понятное. Ощущение обыденности абсурда становится ключом к роману, ведь абсурд всегда переворачивает обыденное с ног на голову. А каждый персонаж словно замкнут в собственном психологическом абсурде и отражает часть человеческой природы: агрессивность и безудержность Ноздрева, страсть к материальному Плюшкина, глупость Коробочки. В итоге повествование поднимается над простым понятным человеческим в область метафорического и становится предметом для обсуждения человеческого общества. И мастерство Гоголя в том, что при всем при этом он оставляет своих героев в повседневном, в максимальном реализме, не позволяя им выскочить из него.
Сегодня я превращаю в анализ все свои подростковые ощущения, свой прежний восторг. Накануне Пушкинского дня, Дня русского языка (6 июня) мне хочется поговорить о нашей классической литературе, о ее необычайном воздействии на наши умы, особенно учитывая, что ведутся страшные разговоры о том, что надо убирать классику из школьной программы. Говорят, что «дети не понимают классику и поэтому она им не нужна» - пусть не понимают, на то и обучение. Ведь развитие подразумевает освоение того, что неизвестно, трудно, а классика позволяет воспитывать эмоциональную сферу, вносит сложные впечатления в психику, утончает восприятие.
Но это я отошла в сторону. Предлагаю поучиться у классика, как создавать выпуклых, типичных персонажей.
Утрирование характера создает «психологическую ловушку», как для самого персонажа, так и для читателя. Ноздрев не может выйти за пределы своего характера, мы с одной стороны как бы предугадываем его поступки, он не может действовать иначе, нежели в рамках своей личности, с другой стороны, мы очень ясно понимаем, не будет рамок характера, не будет персонажа, не будет ситуации, которая рождается характером Ноздрева. Отсюда ощущение безвыходности столкновения с такими людьми, что дополнительно усиливается реакцией главного героя, Чичикова. Он словно за нас, читателей, пытается и так, и эдак, подмять под свою задачу и того же Ноздрева, и Манилова, и остальных, и от того, что те настолько утрированно особенные, Чичиков лишь наталкивается на непроходимую стену человеческой индивидуальной психологии. Ноздрев «нагибает» и пугает Чичикова, Манилов уклоняется и скользит между пальцев.
Для понимания психологии этот утрированный образ взаимодействия людей наиболее выпуклый и правдивый, потому что при должном преувеличении и акцентах в тексте писатель демонстрирует обыденность, как типическую. Иначе говоря, хотите показать нечто обыденное, серое, ничем не примечательное, отыщите одну лишь особенную черточку, выкрутите на максимум, и вы получите обыденное, но в совершенно художественном акцентированном представлении.
Посмотрим на примере Манилова, как Гоголь раз за разом подчеркивает его особенность с разных сторон.
Самое важное ‒ формулировка основной черты личности. Обратите внимание, черта по-разному преподносится, но суть остается все той же: Манилов необычно бесконфликтный, обтекаемый человек, словно его задача быть ровно таким, чтобы ничего из него не торчало, чтобы ничто в его характере не зацепило другого или других. Проще говоря, неопределенность Манилова ‒ его основная черта. Как же о ней говорит Гоголь?
…когда еще служил в армии, где считался скромнейшим, деликатнейшим и образованнейшим офицером
‒ здесь Гоголь подступается к образу Манилова, представляя его нам эдаким милым человеком в преувеличенной, гротескной форме ‒ скромнейший, деликатнейший, ‒ что уже акцентирует наше внимание.
От него не дождешься никакого живого или хоть даже заносчивого слова, какое можешь услышать почти от всякого, если коснешься задирающего его предмета.
‒ Первая часть фразы снова подчеркивает неконфликтность и обтекаемость персонажа. А вторая часть уже раскрывает причину этой обтекаемости ‒ потому что у Манилова нет ничего важного, что его волновало бы, а значит, нечем задеть. На этом месте мне хочется зацепить современную поп-психологию, утверждающую, что если вас что-то триггерит, значит, вы «не проработали себя», если вы эмоционально на что-то откликаетесь, значит, вы «психологически бескультурны». Будто поп-психология стремится из современного человека сделать Манилова.
Классик же преподносит нам не просто черту некого персонажа, он говорит об устройстве человеческой природы, и эту несовершенную природу он описывает подробно, противоречиво. Если человека можно задеть, значит, он не похож на неопределенного и безучастного Манилова, но мы дождемся от него непредсказуемой и бурной реакции. Если человека задеть нельзя, то значит, он пуст и лишен внутреннего движения. В таких вот противоречивых заявлениях о человеке, которые создаются одним предложением, огромная мощь Гоголя, его способность видеть реальность человека.
Давайте посмотрим, как Гоголь продолжает описание Манилова, по-прежнему опираясь лишь на одну единственную маниловскую черту.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать… — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
‒ Здесь уже совершенно прямо утверждается отсутствие у Манилова интересов и целей, автор конкретизирует черту, раскрывает ее, а не только дает в определении, как в примерах, которые я привела в начале.
Теперь смотрим, как эта черта проявлена в мимике и поведении. Понимаете механизм? Формулируется качество, ему дается определение, оно конкретизируется снова и снова в тексте.
Качество нуждается в более визуальном, осязаемом проявлении. И писатель словно бы размышляет, а как этот обтекаемый, неопределенный персонаж Манилов выглядит, какая у него черта в поведении, которая отразит его характер. Ведь неопределенность нельзя показать определенно? И здесь совершенно неожиданный ход.
имевший глаза сладкие, как сахар, и щуривший их всякий раз, когда смеялся… (Глава 1)
…черты лица его были не лишены приятности, но в эту приятность, казалось, чересчур было передано сахару… (Глава 2)
…сказал Манилов, явя в лице своем выражение не только сладкое, но даже приторное, подобно той микстуре, которую ловкий светский доктор засластил немилосердно, воображая ею обрадовать пациента (глава 3)
Затем Гоголь еще раз подчеркивает особенность Манилова, теперь уже через отношение к нему других персонажей:
В первую минуту разговора с ним не можешь не сказать: какой приятный и добрый человек! В следующую за тем минуту ничего не скажешь, а в третью скажешь: чорт знает, что такое! и отойдешь подальше; если ж не отойдешь, почувствуешь скуку смертельную
Но мало дать определение, мало конкретизировать его в образе, надо показать характерную черту в действии.
Хозяйством нельзя сказать, чтобы он занимался, он даже никогда не ездил на поля, хозяйство шло как-то само собою. Когда приказчик говорил: “хорошо бы, барин то и то сделать”, — “Да, недурно”, — отвечал он обыкновенно…
И еще:
Иногда, глядя с крыльца на двор и на пруд, говорил он о том, как бы хорошо было, если бы вдруг от дома провести подземный ход или чрез пруд выстроить каменный мост, на котором бы были по обеим сторонам лавки, и чтобы в них сидели купцы и продавали разные мелкие товары, нужные для крестьян. — При этом глаза его делались чрезвычайно сладкими и лицо принимало самое довольное выражение, впрочем, все эти прожекты так и оканчивались только одними словами.
Тут я особо обращаю ваше внимание на то, как писатель рисует бездействие, безучастность, безликость. Часто современные писатели говорят: "Мой персонаж просто аморфный, это его характеристика, он не может ничего решить" и обрисовывают его лишь эскизно, как если бы он был картонным, в итоге в тексте образуется эдакое белое пятно - ничто. Потому что и безликость надо уметь постичь, задавать себе вопросы: а в чем это качество выражается? А как оно проявляется? В каких действиях? В каких поступках? Нарисовать ничто надо уметь. Как это делал великий Николай Васильевич Гоголь.
И ведь каждый его персонаж - ничто, серая бессмысленная личность, в том-то и гений писатель - заметить в обыденном, в неразличимом нечто типическое, повторяющееся, собрать в яркий запоминающийся образ и создать целую галерею таких образов, которая в целом прекрасно иллюстрирует, как опасна обыденность и порождаемые ею незаметные и не особо и острые на первый взгляд пороки (глупость, жадность, скука, бездеятельность и прочее).
______________________
Анна Гутиева, литературный редактор, преподаватель писательского мастерства, член жюри лит.премий и конкурсов