Жареная картошка остывала на сковороде, покрываясь матовой плёнкой жира. Из детской доносились голоса мультфильма, и Полина, судя по тишине между репликами персонажей, уже задремала перед экраном. Галина мыла тарелки и смотрела в окно на двор, залитый жёлтым фонарным светом.
Ноябрь в этом году пришёл рано. Деревья во дворе облетели ещё в октябре, и теперь между домами гулял ветер, раскачивая пустые качели на детской площадке. Скрип доносился даже через закрытое окно: тонкий, ритмичный, тревожный.
Виктор зашёл на кухню. Постоял у стола, допил остывший чай и поставил чашку прямо на клеёнку, хотя подставка лежала рядом. Галина заметила, но промолчала. Годы совместной жизни учат простому: не каждая мелочь стоит произнесённого слова.
– Мусор вынесу.
Она кивнула, не оборачиваясь. Он достал чёрный пакет из ведра, завязал привычным двойным узлом, надел ботинки и вышел. Щёлкнул замок. Через несколько секунд внизу хлопнула подъездная дверь.
Галина закрыла кран и вытерла руки полотенцем с застиранным пятном от свёклы. Перенесла Полину с дивана в кровать: дочка обмякла, тёплая, пахнущая детским шампунем и карамелью. Одеяло с совами до подбородка, планшет на полку. На кухне убрала сковороду в холодильник, протёрла стол. Привычные движения, не требующие мыслей. Тело знает маршрут, голова пустая.
Так заканчивался каждый их вечер: посуда, ребёнок, тишина. Виктор возвращается, идёт в душ, ложится. Она рядом. Иногда разговаривают. Чаще нет.
Он вернулся через тридцать семь минут. Галина знала точно, потому что часы на микроволновке показывали 23:41, когда замок щёлкнул снова. Раньше она не засекала время. Просто в тот вечер случайно глянула, когда он уходил. И так же случайно глянула, когда вернулся.
Тридцать семь минут. А мусорный контейнер стоит у подъезда, в двадцати шагах от двери.
Она ничего не спросила.
Зинаида Павловна с пятого этажа разговаривала всегда по одной схеме: начинала с погоды, переходила к ценам на продукты и только после этого добиралась до сути. В то утро сутью оказалась Галина.
Столкнулись у почтовых ящиков. Зинаида в стёганом халате с георгинами, в тапках, которые шлёпали по бетонному полу с влажным звуком. В подъезде пахло побелкой и кошачьей едой: на первом этаже жила бабушка с тремя котами, и запах въелся в стены так, что никакой ремонт бы не помог.
– Гальк, а Гальк. Не моё, конечно, дело, но я женщина наблюдательная. У меня бессонница, ты знаешь. Стою ночью у окна, смотрю во двор. А что ещё делать-то.
Галина достала из ящика квитанцию за электричество и рекламный буклет стоматологии. Буклет скомкала. Квитанцию развернула: четыре тысячи триста за свет. Многовато.
– Вот я и говорю. Твой Виктор каждый вечер в восьмую квартиру заходит. На первом этаже, напротив лифта. Я из подъездного окна вижу, как он к двери подходит. Со своим ключом, Галечка. Своим.
Квитанция в руках Галины дрогнула. Она сложила бумагу пополам, ровно, по сгибу. Подняла глаза.
– В какую восьмую?
– Где Кондратьевы раньше жили, помнишь? Съехали они, а туда женщина заселилась. С год уже. Тихая, никого не знает, ни с кем не здоровается. А Виктор к ней, вот я и говорю, каждый вечер. По полчаса, а бывает, и дольше.
Галина машинально поблагодарила и поднялась на третий этаж. Вошла в квартиру, прислонилась спиной к стене в прихожей. На крючке висела куртка Виктора: одеколон и что-то ещё, горьковатое, аптечное. Раньше она не замечала этот запах. Или замечала, но не останавливалась на нём.
Восьмая квартира. Женщина. У него свой ключ от этой двери.
В груди стало тесно, будто лёгким не хватало места.
Весь день на работе Галина резала овощи механически. Кулинария при супермаркете: фартук, нож, разделочная доска, восемь часов в смену. Руки знали, что делать. Голова крутилась, как колесо.
Она пыталась вспомнить, когда Виктор начал выходить каждый вечер. Раньше выносил мусор утром, перед сменой. Это Галина помнила точно. А потом что-то изменилось, и мусор стал вечерним.
Когда? Осень. Прошлая осень. Он тогда ходил мрачный, и Галина думала: завод, ночные смены, бригадир придирается. Не лезла с вопросами. Виктор не из тех, кто делится. Он из тех, кто молчит и сжимает челюсти. Скажет: всё нормально. И ты понимаешь, что ничего нормального нет, но стена уже стоит.
Год. Целый год он уходил каждый вечер в квартиру на первом этаже. Со своим ключом. А она ни разу не спросила.
После смены Галина зашла в подъезд и остановилась у доски объявлений. Списки жильцов здесь не вывешивали. Она посмотрела вдоль коридора первого этажа на дверь восьмой квартиры. Коричневый дерматин, потрёпанный по углам. Тусклая лампочка над косяком. Тихо.
Вечером поставила таймер на телефоне. Виктор ушёл в 23:04, вернулся в 23:41. На следующий день: ушёл в 23:07, обратно в 23:48. На третий: 23:02, обратно в 23:38. Каждый раз возвращался с пустыми руками и сразу шёл мыть руки. Тщательно, с мылом, до локтей. Как хирург. Раньше она этого не замечала. А может, просто не обращала внимания. Удивительно, сколько всего можно не видеть в человеке, с которым спишь в одной кровати.
А ещё запах. Горьковатый, мятный. Она поняла, что это, в четверг, когда полезла в аптечку за пластырем для Полины. Открыла коробку, и в нос ударило: мята и лекарства. Валокордин. Их пузырёк стоял запечатанный, нетронутый. Значит, запах Виктор приносил откуда-то ещё.
В пятницу вечером, когда он смотрел телевизор, Галина прошла мимо и посмотрела на его руки. Мозолистые, короткие ногти, сбитые костяшки. Рабочие руки, она знала на них каждую трещину. Он сидел на диване и теребил мочку правого уха. Эта его привычка: когда нервничал или когда говорил неправду.
– Витя.
Повернулся. Глаза серые, усталые.
– Можешь завтра мусор утром вынести? У меня ранняя смена.
Секундная пауза. Пальцы тронули мочку.
– Вечером вынесу, как обычно.
– Ладно.
Галина ушла на кухню и долго стояла, упершись ладонями в край столешницы, пока не побелели пальцы.
В субботу она решилась. Виктор на смене, Полина у подруги. Галина спустилась на первый этаж.
Дверь восьмой квартиры: коричневый дерматин, жестяная восьмёрка чуть набок, пожелтевший звонок. Под дверью коврик с вытертым рисунком. На коврике две пары тапок. Маленькие женские, войлочные, стоптанные. И побольше, мужские, серые с полосками.
Галина узнала вторые. Покупала Виктору такие в прошлом году. Две пары по акции. Думала: одни про запас. Выходит, запас пригодился. Только не дома.
Руки стали влажными. Вытерла о джинсы. Нажала звонок.
Тишина за дверью. Потом шаги: медленные, шаркающие. Щёлкнула цепочка, дверь приоткрылась. В щели лицо. Женщина. Старая, с костлявыми скулами, впалыми щеками, тонкими губами. На ней шерстяная кофта коричневого цвета, застёгнутая криво: верхняя пуговица в нижней петле, ворот перекошен.
– Вам кого?
Голос тихий, с хрипотцой.
– Здравствуйте. Я с третьего этажа, из двадцать второй.
Женщина наклонила голову, будто прислушиваясь к чему-то далёкому. Из квартиры потянуло знакомым запахом: горьким, мятным, перемешанным с сухим деревом и старой пылью.
– А вы не Люда?
– Нет. Я Галина.
– Галина... – женщина повторила имя, пробуя на вкус. И вдруг улыбнулась, широко, по-детски. Морщинистое лицо стало другим, мягким. – Заходите, Галочка. У меня чай есть. Витенька утром оставил.
Витенька.
Мир стал вязким: звуки доходили с задержкой. Скрип двери, тиканье часов внутри квартиры, гудение лифта в шахте за стеной.
– Проходите, проходите.
Цепочка снята. Галина вошла.
Квартира маленькая: одна комната, кухня в пять шагов, совмещённый санузел. Обои в мелкий голубой цветочек, кое-где отклеившиеся по углам. У окна стол с клеёнкой, на нём чашка, блюдечко и сахарница. Одна чашка. В сушилке одна тарелка, у стола один стул.
Но Галина не на стол смотрела.
На стене над диваном висели три фотографии в рамках. Две чёрно-белые, одна цветная, выцветшая от времени. На цветной мальчик лет десяти стоит у дерева. Светлая макушка, уши торчком, серьёзные глаза. Худые коленки в ссадинах. Мальчик хмурится, будто не хотел фотографироваться.
Галина подошла ближе. Узнала бы это лицо где угодно. Те же серые глаза. Та же складка между бровей, тот же упрямый подбородок.
Виктор. Лет десять, может, одиннадцать.
– Это Витенька, – сказала женщина, появляясь рядом с чашкой. Чай расплёскивался от мелкой дрожи в её руках. – Маленький ещё. В Калуге, на даче у тёти Клавы. Он тогда на крышу сарая залез и спрыгнул. Ногу подвернул. А я ругала его, а он молчит. Зубы сжимает. Весь в отца.
Галина приняла чашку. Бледный чай, еле тёплый. Глотнула, чтобы не молчать. Жидкая заварка, много сахара.
– Вы давно здесь живёте?
– С осени. Или с лета. Не помню точно. Витенька перевёз, сказал, так ближе. А до этого в Калуге была. Одна. Холодно там.
Витенька перевёз. Ближе. К их подъезду.
На чёрно-белых снимках молодая женщина с высокой причёской и строгий мужчина в костюме. Галина посмотрела на молодую женщину и увидела отражение старухи рядом: те же скулы, тот же наклон головы.
– А вас как зовут?
– Нелли. Нелли Петровна. А вы точно не Люда? Она обещала прийти, всё не идёт.
– Не Люда. Я живу наверху.
– Наверху... – Нелли Петровна замерла, глядя в окно. Потом повернулась, и в её глазах на секунду прорвалось что-то острое, сквозь пелену рассеянности. – А вы Витину жену знаете? Он говорил, у него жена. Красивая.
У Галины перехватило дыхание.
– Знаю, – сказала она. И встала.
На лестничной площадке Галина простояла минут пять, держась за перила. Металл холодил ладони. Ноги были ватными. Лифт загудел, из него вышла соседка с четвёртого с коляской. Кивнула. Галина кивнула в ответ, не узнав.
Дома включила холодную воду и долго лила на запястья, пока кожа не покраснела.
Нелли Петровна. Мать Виктора. Та самая, с которой он якобы не общается. Которая якобы далеко. А она здесь, этажом ниже, в квартире с одной чашкой и фотографией десятилетнего Вити на стене. Больная, путающая людей и дни. И Виктор приходит к ней каждый вечер.
Часть Галины хотела разозлиться. Имела на это полное право. Год молчания. Три сотни вечеров, когда он говорил про мусор и шёл к матери. Но злость не появлялась. Вместо неё была растерянность. Будто кто-то переставил мебель в знакомой комнате, и ты натыкаешься на углы, которых не было.
Она вспомнила, как они познакомились. Девять лет назад, на дне рождения общей знакомой. Виктор стоял у стены с бумажным стаканчиком и смотрел в окно. Не танцевал, не разговаривал. Галина подошла первой, потому что стало интересно: что можно так долго разглядывать за окном? Оказалось, ничего. Он просто не умел быть среди людей.
На третьем свидании она спросила про семью. Он ответил коротко: отец ушёл, когда ему было шесть. Мать в Калуге. Не общаются. Давно. Галина положила ладонь на его руку, а он убрал руку и сказал: не надо жалеть. Всё нормально. И потрогал мочку правого уха.
Тогда она не знала, что этот жест значит.
За все совместные годы он упомянул мать ещё дважды. Первый раз, когда Полина, тогда ей было четыре, спросила: пап, а у тебя мама есть? Виктор замер, потом сказал: есть, но далеко. Полина спросила: как далеко? Он ответил: очень. И перевёл разговор на мороженое.
Второй раз, три года назад, когда пришла телеграмма. Жёлтый бланк из почтового ящика. Виктор прочитал, лицо стало серым, сжал бумагу в кулаке и выбросил. Галина видела, но не спросила. Она уважала его тишину. Так ей казалось: уважала. А может, просто боялась нарушить равновесие, на котором держалась их жизнь.
Теперь выяснялось, что тишина была не границей, а стеной. И за стеной жила целая жизнь, о которой Галина не подозревала.
Она не стала ждать ночи.
Виктор вернулся со смены, Полина оставалась у Светы. Галина сидела на кухне: две чашки, чайник, хлеб на тарелке. Обычная картина. Но Виктор, переступив порог, остановился. Он всегда чувствовал перемену в воздухе, как чувствуют перед грозой: ещё ни молнии, ни грома, а уже знаешь.
– Что случилось?
– Я была в восьмой квартире.
Он не вздрогнул. Но правая рука на спинке стула медленно сжалась в кулак. Костяшки побелели. Десять секунд неподвижности. Потом сел. Тяжело, будто что-то внутри просело.
– Кто сказал?
– Зинаида с пятого. Видела, как ты заходишь. Со своим ключом.
На кухне было тихо, только кран капал. Капля, пауза, капля. Медленный метроном.
– Это моя мать.
– Я знаю. Видела фотографию на стене.
Он смотрел на свои руки. Мозолистые, с трещиной на большом пальце правой, которая никогда не заживала.
– Давно хотел рассказать.
Галина ждала. Научилась: если давить, он замолкает совсем.
– Она позвонила год назад, – начал Виктор. Голос глухой, будто из-под воды. – Ночью. Я не узнал номер, думал, спам. А потом услышал голос и не смог положить трубку.
Капля. Пауза. Капля.
– Болеет она, Галь. С памятью что-то. Врач сказал: будет хуже. Она путает дни, людей. Иногда зовёт меня папой. Иногда вообще не узнаёт. А бывают дни, когда помнит всё, до мелочей, и тогда ей тяжелее, потому что помнит, что натворила.
Виктор потёр ладонями лицо. Медленно, будто умывался без воды.
– В Калуге жила одна. Соседка присматривала, но соседка сама заболела. И мать осталась совсем одна. В квартире, где батареи едва тёплые, горячая вода через раз.
– И ты перевёз её сюда?
– Снял восьмую, когда Кондратьевы съехали.
Галина молчала. Виктор поднял глаза, и она увидела в них незнакомое. Не вину, не стыд. Растерянность. Будто ребёнок, который заблудился и не может объяснить, как так вышло.
– Почему не рассказал?
– Потому что все эти годы я говорил тебе, что мы не общаемся. Что её в моей жизни нет. А потом вдруг перевёз в наш дом. Ты бы спросила: зачем? И мне пришлось бы рассказать то, что рассказывать не хочу.
– Что именно?
Виктор встал и подошёл к окну. Фонарь за стеклом бросал на кухонный пол жёлтый прямоугольник света.
– Когда отец ушёл, мне было шесть. И она мне сказала: ты такой же, как он, ничтожество. Шесть лет, Галь. А потом каждый день повторяла в разных формах. Что я никчёмный. Что зря появился на свет. Что если бы не я, отец бы остался. Я жил с этим до восемнадцати. Собрал рюкзак и уехал.
Он повернулся к Галине. В его лице не было злости. Было усталое спокойствие человека, который давно переболел, но рубец остался.
– А потом она позвонила. Больная. Старая. Не помнящая, какой сегодня день. И я не смог.
– Не смог что?
– Не прийти.
Внутри у Галины мешалось всё разом: облегчение, злость, жалость, обида. Облегчение, что не то, чего она боялась все эти дни. Злость: год молчания. Жалость к старухе в перекошенной кофте. И обида, глубокая, тянущая: он не доверил ей. Жене.
– Ты мог рассказать.
– Мог.
– Тогда почему, Вить?
Он сел обратно. Ладони на стол. Долго смотрел на свои пальцы, будто впервые видел.
– Потому что я сам не понимал, зачем это делаю. Я до сих пор помню каждое её слово, Галь. Каждое. Вот здесь, – кулак к груди, к тому месту, где рёбра сходятся. – Ни одного не забыл. И всё равно хожу каждый вечер. Мою ей посуду, раскладываю таблетки по часам, помогаю лечь. Она зовёт меня Витенькой и улыбается. Как нормальная мать. Как будто ничего не было. А я стою и не могу понять: она стала другой или просто забыла, какой была.
Голос не дрогнул. Но Галина заметила, как задёргалась тонкая жилка у него на виске.
– И ты думал, что я не пойму?
– Я думал, что сам не пойму. Как объяснить другому то, чего не понимаешь? Я её не простил. Не знаю, смогу ли когда-нибудь. Но каждый вечер открываю ту дверь, потому что...
Не договорил. Выдохнул и уставился в пол.
– Потому что ты не такой, как она, – тихо сказала Галина.
Виктор поднял голову. Посмотрел долгим, незнакомым взглядом. Моргнул. И отвернулся к окну.
Ночью лежали рядом, каждый на своей стороне кровати. Не спали. За стеной сопела Полина. За окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку и растаял.
Галина думала. Не о том, что он скрывал. О другом. За все эти годы она ни разу не спросила по-настоящему: расскажи мне про маму. Не мимоходом, не между делом. По-настоящему. Он говорил: не надо, и она соглашалась. Ей было удобно не знать, не трогать, не лезть.
А он каждый вечер спускался на первый этаж к женщине, которая когда-то сломала ему детство. И мыл ей чашку.
Что она чувствовала? Обиду, да. Он не доверял ей. Но было и другое, странное, непрошеное. Уважение. Он нёс это один, тяжёлое и неподъёмное, нёс молча, как привык нести всё. И ещё грусть. По тому времени, когда ей казалось, что она знает мужа.
А может, только сейчас она начинала его узнавать.
Воскресенье прошло в тишине. Не во враждебной, а в той особенной, когда два человека переваривают одно и то же, каждый по-своему. Полина почувствовала перемену: ходила притихшая, прижимала к себе плюшевого кота, поглядывала на родителей.
В понедельник Галина вышла рано. Проходя через двор, подняла голову на окно первого этажа. Занавеска в цветочек, за ней ничего не видно. Где-то там Нелли Петровна уже встала. Или нет. С её памятью и болезнью каждый день начинался заново.
На работе чистила картофель и вспоминала перекошенную кофту. Верхняя пуговица в нижней петле. Не заметила? Не смогла поправить? Или ей всё равно?
В обед позвонила подруге Свете.
– Свет, можно вопрос?
– Давай.
– Если бы Лёша тебе год врал. Не по злости. По растерянности, что ли. Ты бы как?
Пауза. Света перестала жевать бутерброд.
– Это ты про себя?
– Допустим.
– Смотря про что. Если гулял бы с кем, это одно. А если что-то тяжёлое, где сам запутался... Тогда мне нужно было бы время.
Время. Его у Галины было и слишком много, и слишком мало.
Во вторник вечером Виктор взял мусорный пакет. Завязал. Надел куртку. Остановился в прихожей и сказал:
– Я пойду к ней.
Не вынесу мусор. Впервые за год он произнёс правду вслух. Два маленьких слова повисли в воздухе.
– Иди.
Щёлкнул замок. Хлопнула дверь.
Галина закрыла книгу. Не помнила, на какой была странице.
В среду она снова спустилась на первый этаж. Позвонила. Нелли Петровна открыла быстрее, будто ждала. Кофта та же, коричневая, но пуговицы на этот раз правильно.
– Галочка!
Узнала. Или вспомнила имя, не узнав лицо. С её памятью не разберёшь.
– Я принесла пирожки. С капустой.
Это был импульс. По дороге с работы зашла в кулинарию, купила четыре штуки. Обычные, фабричные, с хрустящей корочкой и чуть пережаренным донцем. Стояла у прилавка и думала: зачем? Потом купила и пошла.
Нелли Петровна приняла пакет обеими руками и прижала к груди. Глаза заблестели, она часто-часто заморгала.
– Капустные! Я капустные люблю. Витенька знает, покупает мне. А вы откуда?
– Угадала.
На кухне долго искала вторую чашку, нашла за кастрюлей в шкафу. Белая, с отколотым краешком. Чай слабый, сахар рассыпался мимо блюдца. Галина не поправляла.
Нелли Петровна говорила обрывками, перескакивая: Калуга, тётя Клава, кораблики из бересты, которые Витенька в детстве мастерил, какая-то Люда, кот с соседнего балкона. Поток слов, бессистемный, как весенняя река, несущая всё подряд.
И вдруг, между котом и тётей Клавой:
– Я ведь плохая мать была.
Буднично. Без надрыва. Будто констатировала: на улице дождь.
– Плохая. Витенька из-за меня ушёл. Правильно сделал. Я бы тоже от себя ушла, если б могла.
Галина замерла с чашкой у губ.
– Злая была. На мужа, на жизнь, на сына. Он маленький, а я на нём всё вымещала. Не помню, что вчера ела, а как кричала на него, помню. Каждое слово. Странно, правда?
– Это не странно.
– Он приходит каждый вечер, Галочка. Посуду моет. Таблетки даёт. У меня ноги к вечеру отекают, сама не могу лечь, так он помогает. Иногда не узнаю его, зову чужим именем. А он приходит. Вот скажите: это что? Это как?
Галина поставила чашку на стол. Рука слегка дрожала.
– Не знаю. Но он приходит.
Нелли Петровна посмотрела на фотографию мальчика с серьёзными глазами и ободранными коленками.
– Похож на отца. А я ему говорила: ничтожество. Шестилетнему. Представляете?
Галина не ответила. Что тут скажешь?
Она уходила с пустым пакетом от пирожков и тяжестью в груди, не похожей на прежнюю. Не обида. Не злость. Тяжесть понимания, когда правда не влезает в рамки.
Виктор ходил к женщине, которая сломала ему детство. Не потому что простил. Не потому что забыл. А потому что иначе не мог. Если бы не пришёл, стал бы тем, кем она его называла. И он это знал. Может, не словами, но знал.
А ей не рассказал, потому что боялся: произнеся вслух, сделает это настоящим. Признает, что вернулся к матери, от которой бежал двадцать лет.
Галина поднималась по лестнице и считала ступеньки. Двенадцать до площадки, поворот, ещё двенадцать. Между этажами стояло ведро с засохшим песком и чей-то велосипед у стены. Привычные вещи, ничего не значащие, но сегодня они выглядели иначе. Будто кто-то навёл резкость.
В четверг вечером Виктор потянулся к мусорному пакету. Галина вышла из кухни с пластиковым контейнером в руках. Белый, с синей крышкой.
– Отнеси ей. Куриный суп с лапшой. Полина помогала, морковку покрошила. Кривовато, но съедобно.
Виктор взял контейнер. Посмотрел на него, потом на Галину. В его лице что-то дёрнулось: не улыбка, не гримаса, а движение, которому нет названия. Будто внутри сдвинулось что-то заржавевшее. Пальцы плотнее обхватили крышку.
– Спасибо.
– Иди уже.
Замок щёлкнул. Дверь хлопнула.
Галина стояла в прихожей. Куртка Виктора на крючке: он надел другую, осеннюю, хотя на дворе ноябрь. Запах валокордина, горьковатый и мятный, держался в подкладке. Она протянула руку и коснулась рукава. Шершавая ткань, холодная молния.
Из кухни капал кран. Из детской бормотал мультфильм. Полина сидела на диване, обнимая плюшевого кота, и не знала, что в их семье стало на одного человека больше.
Он вернулся через сорок две минуты. На синей крышке контейнера была приклеена полоска пластыря, а на ней кривым, дрожащим почерком написано: Спасибо Галочка. Вкусно.
Галина прочитала. Отклеила пластырь и положила на стол, рядом с квитанцией за свет.
– Поела?
– Две тарелки. Добавки просила.
Виктор стоял в дверях кухни, и у него было лицо, какого Галина за все совместные годы не видела. Не счастливое, не благодарное. Открытое. Без стены.
– Витя.
– Да.
– Завтра пойду с тобой.
Он потянулся к мочке уха. Но остановился. Рука повисла и опустилась.
– Хорошо.
Нелли Петровна встретила их у двери. Кофта коричневая, пуговицы правильно.
– Витенька! А это Галочка, да? Помню, пирожки приносила. Капустные.
Виктор кивнул. Снял ботинки, надел серые тапки с полосками. Достал из пакета лекарства и разложил на столе: две белые, одна розовая. Галина стояла в дверях и смотрела, как он двигается по этой маленькой квартире. Открывает шкафчик, точно зная, где чашки. Наливает воду и подаёт матери. Та берёт стакан обеими руками и пьёт мелкими глотками. Он ждёт, не торопит.
Это был Виктор, которого она не знала. Или тот же, но открытый с незнакомой стороны, как комната, в которую не пускали, а потом вдруг распахнули дверь.
– Садитесь, Галочка. Я чай поставлю.
– Мам, я поставлю, – сказал Виктор.
Мам. Негромко, почти буднично. Но Галина заметила, как Нелли Петровна замерла. Как остановилась рука с ложкой сахара над чашкой. Как дрогнули уголки тонких губ.
Они пробыли час. Чай, печенье, которое Виктор купил по дороге. Нелли Петровна рассказывала про кота и Калугу, иногда замолкала и смотрела в окно с пустым лицом, а потом возвращалась и продолжала с того же места, будто кто-то нажимал паузу и отпускал.
Уходя, Галина обернулась. Нелли Петровна стояла в дверях, маленькая, в коричневой кофте, и махала рукой. Медленно. Ладонь мелко дрожала.
Галина помахала в ответ.
На лестнице между этажами Виктор остановился. Повернулся.
– Злишься?
Галина подумала. Честно, без украшений.
– Злюсь. Что молчал.
– Знаю.
– Но пройдёт. Не сейчас. Но пройдёт.
Не обещание и не прощение. Просто шаг. Один из тех, которые им предстоит делать, спускаясь на первый этаж и поднимаясь обратно. Каждый вечер, с мусорным пакетом в одной руке и контейнером в другой.
Они вошли в квартиру. Из прихожей потянуло теплом. Полина выбежала в коридор босиком.
– Мам! Пап! Вы где были?
Виктор поднял дочку. Она обхватила его за шею и прижалась щекой к плечу.
– К бабушке ходили.
Полина отстранилась и посмотрела на него круглыми глазами.
– У меня есть бабушка?
– Есть, – сказал Виктор.
И на этот раз не тронул мочку уха.