— Ну что же это… Оно, конечно, авторское, спору нет, — голос Валентины Петровны сочился приторным сочувствием, пока ее цепкий взгляд хищной птицы препарировал мое льняное платье цвета грозового неба. — Но на юбилей, к людям… Может, все-таки наденешь то бежевое, футляр? Что мы с Феликсом тебе выбирали. Оно такое… статусное.
Я замерла в прихожей, уже натягивая босоножки. Комплимент, упакованный в оскорбление, — фирменный стиль свекрови. Она сделала паузу, давая яду впитаться, и добавила, обращаясь уже к вышедшему из комнаты сыну:
— Феликс, ну скажи ей. Она же у тебя девочка умная, но такая… воздушная. Потеряется на фоне солидных гостей в этом своем… творческом порыве.
Феликс бросил на меня взгляд, в котором читалось хорошо отрепетированное раздражение.
— Мам, ну мы опаздываем.
— Я подожду. Пять минут ничего не решат, а вот репутация…
Валентина Петровна картинно поджала губы и удалилась в гостиную, оставив за собой шлейф из тяжелых духов и невысказанных упреков.
Я молча сняла босоножки. Внутри что-то туго свернулось в ледяной комок. Феликс прошел за мной в спальню, плотно притворив дверь.
— Ну что опять начинается? Ты же знаешь маму, зачем ты ее провоцируешь?
— Я? Провоцирую? Тем, что надела собственное платье?
— Да не в платье дело, Аглая! А в том, что ты вечно лезешь на рожон. Неужели сложно было один раз сделать так, как она просит? Это ее день!
— А когда будет мой день, Феликс?
Он устало потер переносицу. Прием, который всегда работал. Он — уставший от всех добытчик, я — очередной источник его головной боли.
— Слушай, давай не сейчас. У меня завтра презентация для инвесторов, я всю ночь материалы готовил. Кстати, вот, будь другом, — он протянул мне свой рабочий планшет. — Я там в папке «Срочно» оставил файл «Концепт_ЖК_Ривьера». Перекинь мне его на почту, а то я с телефона боюсь криво отправлю. А я пока машину прогрею.
Он говорил быстро, деловито, уже мысленно будучи там, на своем празднике жизни, где я была лишь неудобным аксессуаром.
— Хорошо.
— Вот и умница, горлица моя, — он чмокнул меня в макушку и вышел.
Я села на край кровати, ощущая холод гладкого металла планшета в руках.
Внутри все клокотало.
Хотелось взять ком глины и с силой, до хруста в пальцах, вмять его в стол, превратить будущую вазу в уродливый блин.
Вместо этого я разблокировала экран. Папка «Срочно». Файл «Концепт_ЖК_Ривьера». Все на месте.
Рядом — еще одна папка: «Неразобранное_аудио».
И в ней несколько файлов с датами и один, выбивающийся из общего ряда: «Проект_Жалость.mp3».
Пальцы сами, без моего ведома, коснулись экрана.
Секундная тишина, а потом… щелчок диктофона и до боли знакомый голос Феликса, но какой-то чужой, бездушный, как у диктора на вокзале.
—…главное, без резких движений. Она как шамотная фигурка до обжига. Чуть надавишь — и все, трещины, в утиль. Нужно постепенно. Через чувство вины.
Женский смех. Низкий, с легкой хрипотцой. Голос Ксении из его отдела.
— Ты прямо стратег. А не проще сказать как есть? Феликс, мы любим друг друга, а с ней все кончено.
— Не проще. Ты не знаешь Аглаю. Начнется трагедия вселенского масштаба. Она закроется, уйдет в свою эту глину, и я буду виноват до конца своих дней. Нет. Я сделаю так, что это будет ее решение. Она сама поймет, что не тянет мой уровень, что мешает мне. Что она — якорь. А я… я буду страдать. Красиво страдать, принимая ее решение.
Пауза. Шуршание. Звук поцелуя, влажный и отвратительный.
— А брошь ты ей зачем отдал? — спросила Ксения. — Мог бы мне просто так подарить.
— Это был жест. Символический. Я забираю у прошлого и отдаю будущему. Красиво же?
— Ты невыносим, — снова ее смех. — Ладно, стратег, иди к своей «фигурке». Не забудь сделать страдальческое лицо.
Запись оборвалась. Я сидела не двигаясь. Мир сузился до экрана планшета и этого голоса. Мой Феликс обсуждал меня, как обсуждают проблемный актив. Проект «Жалость». Это я. Я — проект.
Дверь приоткрылась. На пороге стоял Феликс, сияющий.
— Ну что, горлица моя, готова? Мама уже на низком старте, сейчас весь телефон оборвет.
Он подошел, не замечая моего окаменевшего лица, и поцеловал в лоб.
— Ты у меня самая красивая. Даже в этом своем… балахоне. Поехали.
На секунду, на одну предательскую секунду, его привычное обаяние почти сработало.
Захотелось зажмуриться и поверить, что это был просто кошмарный сон, какой-то дурацкий тренинг по переговорам, ролевая игра. Но холодная тошнота в животе не проходила.
— Да, сейчас, — мой голос прозвучал на удивление спокойно.
Он ушел.
Я быстро, с лихорадочной точностью, отправила ему его «Концепт». А следующим письмом, на свой старый, резервный ящик, отправила файл «Проект_Жалость.mp3».
Открыла папку «Отправленные», удалила второе письмо. Почистила корзину. Встала, надела проклятые босоножки и вышла из спальни с лицом человека, идущего на казнь.
В банкетном зале ресторана было душно от запаха роз и фальшивых улыбок. Валентина Петровна, как царица-мать, вершила судьбы, рассаживая гостей.
— Феликс, ты сюда, рядом с дядей Колей, вы же не виделись сто лет! — проворковала она. — А Аглаюшку мы посадим вот здесь, с молодежью. Леночка, Катюша, вам же будет о чем поболтать с творческим человеком!
Меня сослали на галерку. Феликс даже не обернулся. Весь вечер я как в тумане ковыряла вилкой салат с креветками. Тосты лились рекой. Встала какая-то троюродная тетка.
— Феликс, соколик наш! Ну что же вы тянете? Валентина Петровна уже все глаза проглядела, внуков ждет! Аглаечка, ну что ж ты мужа-то мучаешь? Такой генофонд пропадает!
Весь стол загоготал. Я почувствовала, как десятки глаз впиваются в меня. Феликс поднял бокал.
— Всему свое время, тетя Рая! Мы над этим работаем!
Он подмигнул залу и бросил на меня быстрый взгляд. В нем не было поддержки, только снисходительная жалость к непутевой жене, которая портит ему праздник.
Я вышла на террасу. Легкие горели. Хотелось дышать, но воздух не шел внутрь. Сзади послышались шаги. Ксения. Вся такая стильная, в брючном костюме цвета шампанского.
— Аглая, привет. Ты чего тут одна? — она встала рядом, облокотившись на перила. — Не обижайся на них, это люди старой закалки. И на Феликса не дуйся. Он так за тебя переживает. У него сейчас такой сложный проект, огромная ответственность. Ему нужна опора, понимаешь? Крепкий тыл. Ты должна быть сильнее.
Она говорила это и смотрела мне прямо в глаза. Искренне. С сочувствием. У меня закружилась голова. Может, я и правда схожу с ума? Может, это я все придумала, накрутила?
Я молча вернулась в зал. Как раз к апофеозу вечера — слайд-шоу «Валюшины 58». Детские фото Феликса, их отпуск, свадьба… И вот пошли свежие. Корпоратив его компании в загородном клубе. Счастливые лица, тимбилдинг.
И вдруг — крупный план. Случайный кадр. Феликс и Ксения стоят чуть в стороне от всех.
Он что-то жарко шепчет ей на ухо, а она смеется, запрокинув голову.
Но я смотрела не на их лица.
На лацкане ее пиджака, как орден, сияла брошь. Керамический лист гинкго. Моя работа.
С уникальным, неповторимым рисунком глазури — я добивалась этого эффекта «кракле» три недели. Я сделала ее для Феликса на нашу годовщину. Он «потерял» ее через неделю в спортзале. Сказал, что расстроен до смерти.
«Я забираю у прошлого и отдаю будущему».
Я встала. Стул за моей спиной со скрежетом отодвинулся, и все разговоры за столом смолкли.
Десятки лиц повернулись ко мне. Я посмотрела через весь стол, через головы гостей, прямо в глаза мужу. Мой голос прорезал тишину, четкий и звонкий, как треснувшее стекло.
— Феликс, какая удача. Я смотрю, твоя потерянная брошь нашлась.
Я не стала указывать пальцем. Все и так всё поняли. Взгляды метнулись на экран, на Ксению, которая инстинктивно прикрыла брошь рукой, потом на побагровевшего Феликса.
— Аглая, сядь, — прошипел он. — Не устраивай цирк.
— Ты о чем, милая? Какая брошь? — заверещала Валентина Петровна. — Ты пьяна! Ты испортила мне юбилей!
Начался балаган. Кто-то ахал, кто-то шептался. Феликс пытался что-то говорить про «подарок коллеге» и «ты все не так поняла».
Я его не слушала. Развернулась и пошла к выходу не оглядываясь. Под гул голосов, в котором тонул визг свекрови и растерянный бас моего мужа. Поехала к родителям.
На следующий день мой телефон разрывался. Я не ответила ни разу.
Через день пришло длинное сообщение от Феликса, полное обвинений и оскорблений. Потом — слезливые голосовые от Валентины Петровны о неблагодарной твари, которую они пригрели. Я молча наняла адвоката. Всю коммуникацию — только через него.
Раздел имущества, подача документов на развод. Я приняла их правила игры.
В глазах всей их родни я стала неуравновешенной истеричкой, которая на пустом месте разрушила семью.
Я и не спорила, просто позволила им так думать, переломив в себе отчаянное желание кричать, доказывать, тыкать их носом в правду.
Через три месяца я жила студии на последнем этаже сталинки с выходом на крышу. Моя керамика изменилась. Ушли плавные линии. Появились изломы, асимметрия, грубые, почти уродливые формы, которые странным образом цепляли взгляд.
Однажды мне позвонили из модной галереи на «Винзаводе».
А о них я узнавала урывками. Общая двоюродная сестра, сохранившая нейтралитет, рассказала за кофе.
Их роман с Ксенией превратился в базарную площадь. На дне рождения дяди Коли она, перебрав с просекко, устроила дикий скандал, обвинив Валентину Петровну в том, что та лезет в ее жизнь и пытается учить ее быть терпеливой женой.
Феликс, красный как рак, пытался ее утихомирить, но выглядел как дрессировщик, потерявший контроль над хищником.
— Они теперь все шепчутся, — закончила сестра, размешивая сахар. — Говорят, не везёт Феликсу с бабами. Одна — тихая сумасшедшая, другая — громкая психпатка.
Я улыбнулась. Вернулась домой, взяла в руки прохладный, податливый ком шамотной глины и с силой опустила его на гончарный круг.
Впереди была работа. И это было единственное, что имело значение.