Рожденный революцией, кровь от крови, плоть от плоти - один из самых талантливых советских поэтов, о себе он написал так: «Я принадлежу к той счастливой части молодёжи, которая делала революцию и которых сделала революция. Поэтому я говорю не о влиянии Октября на моё творчество, а о рождении моего творчества из Октября». Иосиф Уткин стремительно ворвался в поэтическую жизнь России 20-х годов и так же стремительно исчез из нашей памяти. Заслуженно ли такое забвение?
Родился Иосиф Уткин на станции Хинган, в многодетной еврейской семье служащих Китайской восточной железной дороги. После окончания работ на КВЖД семейство поселилось в Иркутске, а заботливый папаша вскоре оставил семерых детей и сбежал в поисках лучшей жизни. Маленький Иосиф с шести лет начал помогать матери: продавал газеты, работал «мальчиком» на кожевенном заводе и маркером в бильярдной (там, видимо, и мастерски играть научился, вызвав впоследствии жгучую зависть Владимира Маяковского). В 1916 году на фронт Первой Мировой забрали старшего брата и Иосиф остался единственным кормильцем в семье. Больше всего на свете мальчишке хотелось научиться играть на скрипке, но с мечтой пришлось расстаться, скрипку продали, да и времени на обучение музыке совсем не оставалось - нужно было работать, работать, работать… Так ведь и среднее образование примерному еврейскому мальчику тоже необходимо - он почти окончил городское училище, откуда его с позором отчислили за плохое поведение и вольномыслие. И то и другое определение для исключения являлось всего лишь следствием отсутствия времени на учёбу. К тому же мама начала терять зрение - нагрузка только увеличивалась.
Активная политическая жизнь у пятнадцатилетнего Иосифа началась с приходом Октября. Вместе со старшим братом, вернувшимся с фронта, он идёт в рабочую дружину, участвует в уличных боях, а весной 1920 года отправляется добровольцем на Дальневосточный фронт. По возвращении в Иркутск комсомолец Уткин нашёл себя в репортёрском деле и напечатал свои первые стихи - на злобу дня.
В Москве Иосиф Уткин появился в 1924 году, поступил в институт журналистики, со второго курса уже руководит литературной страницей в «Комсомольской правде», знакомится с Есениным и Маяковским.
Последний к Уткину относился неоднозначно, постоянно подкалывая его на людях: «Расти, Уткин, Гусевым будешь!», хотя дарование молодого коллеги признавал. Много лет спустя Евгений Евтушенко подчёркивал,что «мягкий лиризм» Уткина противостоял «железному громыханию пролеткультовщины», что как раз и отразил Маяковский в ехидном стишке:
О бард,
сгитарьте тарарайра нам!
Не вам
строчить
агитки хламовые!
И бард поёт,
для сходства с Байроном
на русский
на язык
прихрамывая.
Первое публичное чтение самой известной поэмы Иосифа Уткина «Повесть о рыжем Мотэле» состоялось ещё до её публикации, на литературном вечере во ВХУТЕМАСе, где основным чтецом был Владимир Маяковский. После выступления харизматичного мэтра публика слушать никому не известного Уткина не желала. Маяковский как ни странно заступился за взлохмаченного и насупленного молодого поэта, и Уткин так прочёл свою поэму, что аудитория разразилась оглушительными аплодисментами. Уж не ревновал ли к нечаянной славе главный бунтарь русской литературы?
Вспоминая о своих встречах с Иосифом Уткиным, художник Борис Ефимов так описывал его внешность:
«Ему больше к лицу была бы другая, не такая безобидная фамилия. Например, Орлов или Ястребов. Он был статным, стройным, с горделивой осанкой, с волнистой копной непокорных волос, что называется, «красавец-мужчина».
В 1927 году группа молодых пролетарских поэтов - Иосиф Уткин, Александр Жаров и Александр Безыменский едут в двухмесячную командировку в Европу, посещают Австрию, Чехословакию, Францию, Швейцарию, Италию. Авторам организовали и согласовали специальную культурную программу и творческие встречи с зарубежными писателями и читателями. Интересные были командировки в молодой республике Советов! В Италии поэты встретились с Максимом Горьким на его вилле в Сорренто, читали свои стихи, музицировали - Иосиф Уткин экспромтом создал самодеятельный оркестр, в котором Безыменский играл на гитаре, Жаров — на балалайке, а сам Уткин — на мандолине. Горький в те дни написал Сергееву-Ценскому: «Сейчас у меня живут три поэта: Уткин, Жаров, Безыменский. Талантливы. Особенно — первый. Этот — далеко пойдёт»…
Прямая дорога Иосифа Уткина, больше похожая на резкий взлёт, быстро оборвалась - в тридцатые годы его стихов почти не печатали, книг не выпускали. Нападки на любимого всей страной поэта начались с разгромной статьи в журнале «Молодая гвардия» под названием «Иосиф Уткин как поэт мелкой буржуазии», а в газетах замелькали пошлые карикатуры, где поэта изображали верхом на гитаре.
Несмотря ни на что, сам Уткин считал себя поэтом революционным, но даже нарком просвещения Анатолий Луначарский, всегда защищавший его от критики, замечал: «Уткину присущ чрезвычайно мягкий гуманизм, полный любовного отношения к людям. Эта любовь не сентиментальна. Она горяча и убедительна. Она совершенно легко сочетается с мужеством революционера». Поддерживал его и Михаил Светлов: «В чём секрет успеха поэзии Иосифа Уткина? Секрет – в полной гармонии личности поэта с его творчеством. Он звал к благородству и сам был благороден, славил любовь и сам был полон любви, призывал к мужеству и был необыкновенно мужественен». И любовь, и гуманизм Уткина оказались классово-чуждыми явлениями, поскольку «у него нет ненависти к людям другого быта и воззрений», «на протяжении своей творческой работы он ни разу не заикнулся о комсомоле». Такая беда…
Когда началась война, поэт дежурил на крышах московских домов во время ночных налётов бомбардировщиков, вместе с Борисом Пастернаком и Ильей Сельвинским гасил зажигалки и ждал вызова на фронт. В добровольцы ему никак не удавалось записаться: призывали в первую очередь коммунистов, а он был беспартийный.
15 августа Уткин вместе с коллективом редакции газеты «На разгром врага» отправился на Брянский фронт.
Заместитель начальника разведки Брянского фронта Л.М. Максимов вспоминал: «В районе Почепа фашисты остервенело рвались вперёд. Кто-то из наших дрогнул. Подался назад. За ним откатились и другие. Уткин с двумя политработниками останавливал бегущих. Из стога сена торчали чьи-то сапоги. Иосиф приказал разгрести сено. Вытащили до смерти испуганного бойца в очках.
—Я трус, — плачущим голосом сказал он, — вы расстреляете меня? Поймите: всю жизнь имею дело только с книгой… Я учитель…
Уткин ответил:
— А я писатель. Всю жизнь имел дело с пером и бумагой. В строй!». В атаку поэт и учитель пошли рядом.
Тогда же Уткин попал под минометный обстрел и едва не погиб. Наутро медсестра пришла в полевую редакцию газеты и сказала: «Ваш Уткин... Мы ему пальцы режем, он нам стихи читает». Осколок мины подчистую срезал поэту четыре пальца на правой рабочей руке. За подвиг он был награжден орденом Красной Звезды.
Восстанавливать здоровье героя отправили в Ташкент, где он жил в одном доме с Анной Ахматовой. Вместо лечения писал стихи, подготовил целый альбом военных песен.
Летом 1942 года он вновь на Брянском фронте — в качестве специального корреспондента Совинформбюро, газет «Правда» и «Известия». Иосиф Уткин прошел всю Украину, дошел до Бухареста.
В 1944 году был издан последний его прижизненный сборник стихов — «О родине. О дружбе. О любви». В ноябре того же года, возвращаясь из партизанского отряда в Москву, Иосиф Уткин разбился в нелепой авиакатастрофе - самолёт задел верхушки деревьев, перевернулся и упал. В мёртвой руке поэт сжимал томик Лермонтова… Слепой матери Иосифа ничего не сказали о гибели сына, для неё он так и остался в длительной дальней командировке.
Стихи Иосифа Уткина вскоре появились на стенах поверженного Рейхстага. Какой-то солдат крупно вывел строки из его раннего стихотворения, написанного ещё в 1924 году:
Вот когда война пройдет маленько
И действительную отслужу,
Я в Сибирь,
В родную деревеньку,
Непременно к матери схожу...
Атака
Красивые, во всем красивом,
Они несли свои тела,
И, дыбя пенистые гривы,
Кусали кони удила.
Еще заря не шла на убыль
И розов был разлив лучей,
И, как заря,
Пылали трубы,
Обняв веселых трубачей.
А впереди,
Как лебедь, тонкий,
Как лебедь, гибкий не в пример,-
На пенящемся арабчонке
Скакал безусый офицер.
И на закат,
На зыбь,
На нивы
Волна звенящая текла...
Красивые, во всем красивом,
Они несли свои тела.
А там, где даль,
Где дубы дремлют,
Стволами разложили медь
Другую любящие землю,
Иную славящие смерть...
Он не был, кажется, испуган,
И ничего он не сказал,
Когда за поворотным кругом
Увидел дым, услышал залп.
Когда, качнувшись к лапам дуба,
Окрасив золотистый кант,-
Такой на редкость белозубый -
Упал передний музыкант.
И только там, в каменоломне,
Он крикнул:
"Ма-а-арш!"-
И побледнел...
Быть может, в этот миг он вспомнил
Всех тех,
Кого забыть хотел.
И кони резко взяли с места,
И снова спутали сердца
Бравурность нежного оркестра
И взвизги хлесткого свинца...
И, как вчера,
Опять синели выси,
И звезды падали
Опять во всех концах,
И только зря
Без марок ждали писем
Старушки в крошечных чепцах.
1925
Мудрость
Когда утрачивают пышность кудри
И срок придет вздохнуть наедине,
В неторопливой тишине
К нам медленно подходит мудрость.
Издалека. Спокойствием блистая
(Будильник скуп! Будильник слаб!),
Как к пристани направленный корабль,
Она величественно вырастает...
Но вот пришла. И многое - на убыль:
Непостоянство, ветреность, порыв...
И перламутровый разлив
Уж редко открывает губы.
И пусть потом нам девушка приснится,
Пусть женщина перерезает путь,-
Мы поглядим не на тугую грудь,
Мы строго взглянем под ресницы.
И пусть - война. Воинственным азартом
Не вспыхнем, нет, и сабли не возьмем.
Есть умный штаб. Есть штаб, и в нем
Мы прокорпим над паутиной карты.
И ждем побед,
Но в том же мерном круге
(Победы ждем без ревностей глухих)
Не как лукавую любовницу - жених,
Как муж - степенную и верную супругу.
1925
Ветер (Старый дом мой...)
Старый дом мой -
Просто рухлядь.
Всё тревожит -
Каждый писк.
Слышу, ветер в мягких туфлях
Тронул старческий карниз.
Как влюбленный, аккуратен
Милый друг!
К исходу дня,
В мягких туфлях и в халате,
Он бывает у меня.
Верен ветер дружбе давней.
Но всегда в его приход
Постоит у дряхлых ставней
И, вздыхая,
Повернет.
Я не знаю, чем он мучим,
Только вижу:
Всё смелей
Он слоняется, задумчив,
Длинной хитростью аллей.
И когда он, чуть печален,
Распахнулся на ходу,
То поспешно зашептались
Сучья с листьями в саду...
Я опутал шею шарфом,
Вышел... он уже готов!
Он настраивает арфу
Телеграфных проводов...
1925
Слово Есенину
Красивым, синеглазым
Не просто умирать.
________________
Он пел, любил проказы,
Стихи, село и мать…
Нам всем дана отчизна
И право жить и петь,
И кроме права жизни —
И право умереть.
Но отданные силой
Нагану и петле,—
Храним мы верность милой,
Оставленной земле.
Я видел, как в атаках
Глотали под конец
Бесстрашные вояки
Трагический свинец.
Они ли не рубили
Бездарную судьбу?
Они ли не любили
И землю,
И борьбу?
Когда бросают женщин,
Лукавых, но родных,
То любят их не меньше
И уходя от них.
Есть ужас бездорожья,
И в нем — конец коню!
И я тебя, Сережа,
Ни капли не виню.
Бунтующий и шалый,
Ты выкипел до дна.
Кому нужны бокалы,
Бокалы без вина?..
Кипит, цветет отчизна,
Но ты не можешь петь!
А кроме права жизни,
Есть право умереть.
1926
Барабанщик
Шел с улыбкой белозубой
Барабанщик молодой...
Пляшут кони,
Льются трубы
Светлой медною водой.
В такт коням,
Вздувая вены,
Трубачи гремят кадриль,
И ложатся хлопья пены
На порхающую пыль.
Целый день идут солдаты.
Грязь и молодость в лице.
И смеется в ус хвостатый
Ресторатор на крыльце...
Всех их бой перекалечит.
И тогда
Тоска и страх
Высоко поднимут плечи
На костлявых костылях.
"Братья,-
Нежности... и пищи!
Нежность, счастья... и воды..."
И пройдут в лохмотьях хищных
Исступленные ряды.
И опять с лицом паяца,
С той же сытостью в лице,
Будет в ус себе смеяться
Ресторатор на крыльце...
Барабанщик,
Где же кудри?
Где же песня и кадриль?
К Эрзеруму
Скачут курды,
Пляшут кони,
Дышит пыль...
1927
Какой контраст!
Какой контраст!.. Подумать стыд:
Куда ни глянь — повсюду,
Как медь пасхальная, блестит
Астральная посуда.
А посмотри на этот клен,
На этот чистый воздух:
Он ясен, он не застеклен
И держится на звездах!
Я сам под краном этих дней
Преображен и вымыт!
Насколько все-таки вредней
Для нас московский климат.
Я говорю про грустный быт,
Где в черепках разбитых
На медном примусе кипит
Пустая кипень быта.
Давай вдыхать простор Невы,
Глядеть на небо чаще,
Чтоб смыслом этой синевы
Прониклось наше счастье!
1935
Типичный случай
Двое тихо говорили,
Расставались и корили:
"Ты такая..."
"Ты такой!.."
"Ты плохая..."
"Ты плохой!.."
"Уезжаю в Лениград... Как я рада!"
"Как я рад!!!"
Дело было на вокзале,
Дело было этим летом,
Все решили. Все сказали.
Были куплены билеты.
Паровоз в дыму по пояс
Бил копытом на пути:
Голубой курьерский поезд
Вот-вот думал отойти.
"Уезжаю в Лениград... Как я рада!"
"Как я рад!!!"
Но когда...
Чудак в фуражке,
Поднял маленький флажок,
Паровоз пустил барашки,
Семафор огонь зажег...
Но когда...
Двенадцать двадцать
Бьет звонок. Один. Другой.
Надо было расставаться...
"До-ро-гая!"
"До-ро-гой..."
"Я такая!"
"Я такой!"
"Я плохая!"
"Я плохой!"
"Я не еду в Ленинград... Как я рада!"
"Как я рад!!!"
1935
На Можайском шоссе
Не люблю, если сыро и гнило.
Красотой этих мест покорен,
Для своей односпальной могилы
Я бы выбрал Можайский район.
Журавель над крестьянским колодцем,
Солнце-еж копошится в овсе.
И, как песня, петляет и вьется
Уходящее в небо шоссе.
Мне приятно: семейные козы,
Холм зеленый да речка вдали...
Уступите мне, люди колхоза,
Если можно, немного земли.
Говоря без стыда и зазнайства,
Честный лирик, не шелопай,
В коллективном советском хозяйстве
Я имею свой маленький пай.
Мне не надо паккардов очкастых,
Стильных дач... Я прошу об одном:
Отведите мне скромный участок
В две сосны под зеленым холмом.
Это мало. И думаю, это
Не испортит природы красот.
А засеете... Сердце поэта
Снова чистым зерном прорастет.
Не имея других капиталов,
Это сердце, питавшее стих,
И при жизни собою питало
Современников славных моих.
1936
Тройка
Мчится тройка, скачет тройка,
Колокольчик под дугой
Разговаривает бойко.
Светит месяц молодой.
В кошеве широкой тесно;
Как на свадьбе, топоча,
Размахнулась, ходит песня
От плеча и до плеча!
Гармонист и запевала
Держит песню на ремне,
Эта песня побывала
И в станице и в Кремле.
Ветер по снегу елозит:
Закружит — и следу нет,
Но глубокие полозья
Оставляют в сердце след.
Как он близок, как понятен,
Как народ к нему привык,
Звонких песен, ярких пятен
Выразительный язык!
Мчится тройка, смех игривый
По обочинам меча.
Пламенеет в конских гривах
Яркий праздник кумача.
Кто навстречу: волк ли, камень?
Что косится, как дурной,
Половецкими белками
Чистокровный коренной?
Нет, не время нынче волку!
И, не тронув свежий наст,
Волк уходит втихомолку,
Русской песни сторонясь.
А она летит, лихая,
В белоснежные края,
Замирая, затихая,
Будто молодость моя…
1939
Волки
Рассудку здравому не внемля,
Толкуя правду вкривь и вкось,
Фашист глядит на нашу землю,
Как хищный волк глядит на кость.
Ну что ж... Не спорим, слава Богу,
Землею край у нас не нищ.
Земли у нас и правда много.
Но есть немного и... кладбищ.
И то, что заживо погнило
И что войной на нас идет,
Кусок земли - свои могилы -
В моей стране всегда найдет!
24 июня 1941
Если будешь ранен, милый, на войне…
Если будешь ранен, милый, на войне,
Напиши об этом непременно мне.
Я тебе отвечу
В тот же самый вечер.
Это будет теплый, ласковый ответ:
Мол, проходят раны
Поздно или рано,
А любовь, мой милый, не проходит, нет!
Может быть, изменишь, встретишься с другой-
И об этом пишут в письмах, дорогой! -
Напиши... Отвечу...
Ну, не в тот же вечер...
Только будь уверен, что ответ придет:
Мол, и эта рана,
Поздно или рано,
Погрущу, поплачу... все-таки пройдет.
Но в письме не вздумай заикнуться мне
О другой измене - клятве на войне.
Ни в какой я вечер
Трусу не отвечу.
У меня для труса есть один ответ:
Все проходят раны
Поздно или рано,
Но презренье к трусу не проходит, нет!
1941
Если я не вернусь, дорогая...
Если я не вернусь, дорогая,
Нежным письмам твоим не внемля,
Не подумай, что это - другая.
Это значит... сырая земля.
Это значит, дубы-нелюдимы
Надо мною грустят в тишине,
А такую разлуку с любимой
Ты простишь вместе с родиной мне.
Только вам я всем сердцем и внемлю.
Только вами и счастлив я был:
Лишь тебя и родимую землю
Я всем сердцем, ты знаешь, любил.
И доколе дубы-нелюдимы
Надо мной не склонятся, дремля,
Только ты мне и будешь любимой,
Только ты да родная земля!
Но вернусь… И на письма отвечу,
Нет, я верю — не дуб в полумгле,
Не разлука, а нежная встреча
Сильных ждёт на родимой земле!
1942
Затишье
Он душу младую
в объятиях нес...
М. Лермонтов
Над землянкой в синей бездне
И покой и тишина.
Орденами всех созвездий
Ночь бойца награждена.
Голосок на левом фланге.
То ли девушка поет,
То ли лермонтовский ангел
Продолжает свой полет.
Вслед за песней выстрел треснет -
Звук оборванной струны.
Это выстрелят по песне
С той, с немецкой стороны.
Голосок на левом фланге
Оборвется, смолкнет вдруг...
Будто лермонтовский ангел
Душу выронит из рук...
1943
Ты пишешь письмо мне…
На улице полночь. Свеча догорает.
Высокие звезды видны.
Ты пишешь письмо мне, моя дорогая,
В пылающий адрес войны.
Как долго ты пишешь его, дорогая,
Окончишь и примешься вновь.
Зато я уверен: к переднему краю
Прорвется такая любовь!
...Давно мы из дома.
Огни наших комнат
За дымом войны не видны.
Но тот, кого любят, но тот, кого помнят,
Как дома—и в дыме войны.
Теплее на фронте от ласковых писем.
Читая, за каждой строкой
Любимую видишь и родину слышишь,
Как голос за тонкой стеной...
Мы скоро вернемся. Я знаю. Я верю.
И время такое придет:
Останутся грусть и разлука за дверью,
А в дом только радость войдет.
И как-нибудь вечером вместе с тобою,
К плечу прижимаясь плечом,
Мы сядем и письма, как летопись боя,
Как хронику чувств, перечтем...
1943
Заздравная песня
Что любится, чем дышится,
Душа чем ваша полнится,
То в голосе услышится,
То в песенке припомнится.
И мы споём о Родине,
С которой, столько связано,
С которой, столько пройдено,
Хорошего и разного!
Тяжёлое забудется,
Хорошее останется,
Что с родиною сбудется,
То и с народом станется.
С её лугами, нивами,
С её лесами чащами,
Была б она счастливою,
А мы – то будем счастливы.
И сколько в ней не пройдено-
Усталыми не скажемся,
И песню спеть о Родине,
С друзьями не откажемся!
1943
Послушай меня
Послушай меня: я оттуда приехал,
Где, кажется, люди тверды, как гранит,
Где гневной России громовое эхо,
Вперед продвигаясь, над миром гремит.
Где слева - окопы, а справа - болота,
Где люди в соседстве воды и гранат
Короткие письма и скромные фото,
Как копии счастья, в планшетах хранят.
Здесь громкие речи, товарищ, не в моде,
Крикливые песни совсем не в ходу,
Любимую песню здесь люди заводят -
Бывает - у смерти самой на виду!
И если тебя у костра попросили
Прочесть, как здесь принято, что-то свое Прочти им, без крика, стихи о России,
О чувствах России к солдатам ее,
Как любят их дети, как помнят их жены...
И станут тебе моментально слышны
И снег и деревья - весь слух напряженный
Овеянной стужей лесной тишины.
И как бы при звуках родной им трехрядки,
Словам твоей правды поверив не вдруг,
Веселый огонь молодой переглядки,
Искрясь, облетит их внимательный круг.
И кто-то дровец, оживляясь, подбросит,
И кто-то смущенно оправит ружье,
И кто-то любимую песню запросит,
И кто-то тотчас же затянет ее...
В холодных порядках серебряной чащи
Осыплется пепел с верхушек седых:
Как будто простое, солдатское счастье
Горячим дыханьем коснется и их.
А русская песня, что с кривдой не в мире,
Пойдет между тем замирать на лету,
Потом, разрастаясь все шире и шире,
Как храбрый разведчик, уйдет в темноту.
1944