Вторник начался с того, что я не могла найти папку с расчётами. Обычно она лежала в ящике стола. Папки не было. Я выдвинула ящик до упора, проверила стопку документации на подоконнике, заглянула даже в шкаф – пусто.
Позвонила в отдел снабжения, думала, может, Люда по ошибке забрала вместе с накладными. Люда сказала, что расчёты не видела, но видела, как в пятницу ко мне заходила Нина Ивановна и что-то перекладывала на столе, пока я была у главного инженера.
Нина Ивановна – это моя свекровь. Она работает у нас на заводе кладовщиком уже пятнадцать лет и обладает уникальной способностью оказываться именно там, где её не просят.
Я повесила трубку, вышла в коридор и направилась к складу. Папка нашлась у неё. Она сидела рядом, пила чай из эмалированной кружки и смотрела в телефон.
– Нина Ивановна, это мои расчёты, – я взяла папку. – Почему она у вас?
Она подняла глаза – светлые, водянистые, с прищуром человека, который привык, что ему все должны.
– Ой, а я думала, это по складу что-то. Я отложила посмотреть. Слушай, я как раз хотела поговорить. Ты же у нас теперь ведущий проектировщик, зарплата, я знаю, хорошая. Мне в отделе кадров сказали.
Я молчала. Она восприняла это как разрешение продолжать.
– Я тут путёвку присмотрела. В санаторий у моря. Две недели, с лечением. Сто восемьдесят тысяч. Я подумала – ты оплатишь.
У меня в руках была папка, за спиной – пятнадцать лет брака с её сыном, а передо мной сидела женщина, которая только что спокойно, как о погоде, сообщила, что я должна ей почти двести тысяч рублей. Я положила папку на край стола.
– Нина Ивановна, с какой стати?
– Как это – с какой? – она даже отставила кружку. – Я Костю родила, вырастила, выучила. Ты за ним как за каменной стеной. А теперь ты хорошо получаешь, могла бы и помочь матери мужа. Я пенсию получаю двенадцать тысяч, зарплата маленькая, мне такой отдых самой не потянуть.
– Ваш сын тоже работает.
– У Костика зарплата меньше твоей, сама знаешь. Вы – семья, у вас общий бюджет. А я имею право на отдых.
Она произнесла это «имею право» так уверенно, словно это было записано в Семейном кодексе отдельной статьёй. Я ничего не ответила, развернулась и пошла к себе. В спину мне донеслось:
– Ты подумай пока. Я тебе ссылку скину на путёвку.
Вечером я рассказала Косте. Он стоял у плиты, помешивал рис в кастрюле – он всегда готовил сам, говорил, что после рабочего дня с металлом это его успокаивает. Костя токарь шестого разряда. Когда я закончила, он перестал мешать и повернулся ко мне.
– Сколько?
– Сто восемьдесят.
– Ого, – он снова взялся за ложку. – И что ты сказала?
– Ничего. Но платить я не буду.
– Правильно, – сказал он, и я выдохнула. Потом добавил: – Мама просто устала. Она на складе одна, помощницу ей не дают. Может, ей, правда, отдохнуть надо.
– Кость, если ей надо отдохнуть, это не значит, что мы должны выложить сто восемьдесят тысяч. У нас кредит за машину. И в следующем году крышу на даче перекрывать.
– Я знаю. Я просто рассуждаю.
Он выключил плиту и сел за стол. Костя очень любил мать. Она растила его одна, отец ушёл, когда Косте было четыре. Всю жизнь – завод, склад, огород. Он привык, что ей трудно, и привык помогать. Но сто восемьдесят тысяч – это не помощь, это чек на круглую сумму, которую мы не выписывали.
Через два дня Нина Ивановна позвонила Косте на мобильный в обед. Я узнала об этом случайно – он прислал сообщение: 'Мама звонила, говорит, что ты жадная. Я сказал, что мы обсуждаем'.
Я перечитала сообщение два раза. 'Жадная'. Не 'отказала', не 'не согласилась', а именно 'жадная'. Будто у меня в тумбочке лежат её личные сто восемьдесят тысяч, и я просто не даю их из вредности.
Вечером я села и посчитала наш бюджет. Кредит за иномарку, коммуналка за трёхкомнатную квартиру. Квартира наша с Костей, куплена в ипотеку десять лет назад, ещё когда цены были вменяемые, выплатили три года назад.
Машину брали в кредит, осталось два года. Дача – старая, костина, от его деда, мы её просто поддерживаем. У меня зарплата ведущего инженера-проектировщика. Жить можно, но не в том режиме, чтобы раздавать путёвки по сто восемьдесят тысяч.
На следующий день Нина Ивановна пришла к нам без звонка. Суббота, одиннадцать утра. Костя был на даче. Я открыла дверь и увидела её на пороге с сумкой яблок и выражением лица, которое я про себя называла 'я-к-вам-по-родственному'.
– Яблочек привезла, – сказала она, проходя в прихожую и снимая туфли. – У Светки на рынке брала, антоновка, крепкая.
Светка – это её соседка по дому, торгует на рынке выходного дня. Я поставила чайник, достала вазочку для печенья. Нина Ивановна села на угловой диван – тот самый, который мы с Костей купили в сетевом магазине пять лет назад и который она почему-то считала 'слишком мягким для спины'.
– Ты садись, – сказала она мне таким тоном, будто это я пришла в гости.
Я села на стул у обеденного стола. Чайник отключился. Я разлила чай по кружкам.
– Ты, наверное, думала над моим предложением, – начала она, не притрагиваясь к чаю. – Я тебе так скажу. У меня стаж сорок лет. Я всю жизнь на заводе. Я сына подняла, он человеком стал. Ты его любишь. Я тебе не чужая. Неужели тебе жалко помочь матери?
– Нина Ивановна, я помогаю. Мы помогаем. Вы же знаете.
– Знаю. Продукты привозите. Телевизор купили, когда старый сломался. Я ценю. Но телевизор – это вещь, а отдых – это здоровье. Врач сказал – нужен морской климат.
Тут было не поспорить – врач действительно сказал. Но при чём тут сто восемьдесят тысяч? Я отпила чай.
– Нина Ивановна, есть варианты дешевле. Санаторий по линии соцзащиты, например. Ваш терапевт может дать направление.
– По соцзащите – это в область, в дожди и грязь. Я хочу к морю.
Она смотрела на меня в упор. Я молчала. Тогда она достала телефон – дешёвая модель с большими кнопками, мы с Костей подарили на прошлый день рождения – и открыла фотографии. Пальцем листала снимки: белый корпус, пальмы, бассейн, столовая с белыми скатертями.
– Смотри. Корпус новый. Питание три раза. Лечебные ванны, массаж. Я уже и номер выбрала – одноместный, с видом на парк. Девочки знакомые ездили, говорят – сказка.
– Девочки знакомые получают по семьдесят тысяч. И они копили.
– Вот именно! – она даже привстала. – А ты получаешь больше и тебе копить не надо.
Логика была железной. В её системе координат моя зарплата была не результатом десяти лет работы, двух повышений квалификации, бессонных ночей, а просто 'большими деньгами', которые почему-то должны были принадлежать ей.
Я допила чай и отставила кружку.
– Нина Ивановна, я не буду оплачивать эту путёвку. У нас свои планы, свои расходы. Мы с Костей откладываем на ремонт крыши на даче. И у нас ещё кредит.
Она поджала губы. Складка у рта стала резкой, как прочерченной карандашом.
– Значит, вот так, да? Крыша у неё важнее здоровья матери мужа. Понятно.
Она встала, взяла сумку с яблоками – яблоки оставила, переложила в пакет и поставила на стол – и пошла к двери. Обулась, не глядя на меня.
– Спасибо за чай, – сказала она сухо и вышла.
Вечером Костя вернулся с дачи уставший. Я рассказала про визит. Он снял куртку, повесил на крючок, долго мыл руки в ванной. Потом пришёл на кухню и сел.
– Она мне позвонила, пока я ехал.
– И что сказала?
– Что ты её выгнала.
Я закрыла глаза и досчитала до пяти.
– Я её не выгоняла. Мы выпили чаю. Я сказала, что не буду платить. Она ушла сама.
– Я знаю, – он потёр лицо ладонями. – Я просто… Она плакала в трубку. Я не знаю, что делать. С одной стороны – ты права. С другой – это моя мама.
– Кость, твоей маме нужен отдых. Но не за наш счёт в полном объёме. Мы можем помочь. Частично. Например, добавить тридцать тысяч, если она найдёт что-то дешевле.
– Она говорит – только этот санаторий. У них там ещё и бассейн с морской водой.
Я подошла к столу и села напротив. Он поднял голову.
– Кость, у неё есть ещё дочь.
Дочь – это Ленка, моя золовка, старшая сестра Кости. Живёт в соседнем городе, замужем за начальником участка в дорожной службе, работает в администрации, имеет двухкомнатную квартиру и новую машину. Нина Ивановна про Ленку вспоминала редко, а когда вспоминала, то с придыханием: «Леночка занята, у Леночки работа, не будем Леночку беспокоить».
– Ленка сказала, что у неё сейчас ремонт, – сказал Костя.
– У нас тоже ремонт. Крыша.
Он вздохнул. Я видела, что ему плохо.
– Давай сделаем так. Ты поговоришь с ней. Объяснишь, что мы не отказываемся помогать, но не в таком объёме. Пусть ищет вариант в пределах разумного. Мы добавим. Остальное пусть Ленка добавит. Или сама накопит.
– Она не будет копить. Она говорит – ей поздно копить, она столько не проживёт, чтобы накопить.
– Тогда пусть ищет по средствам.
Он обещал поговорить. Я знала, что разговор будет тяжёлым. Но я не знала, что он вообще не состоится. Потому что через три дня Нина Ивановна позвонила мне на работу – и на этот раз обошлась без предисловий.
– Я забронировала тур, – сказала она в трубку. – Внесла предоплату. Сорок пять тысяч. Осталось сто тридцать пять. Я сказала в агентстве, что остальное переведут в течение трёх дней.
Я сидела в своём кабинете, смотрела на монитор, где была раскрыта программа для расчёта диаметров трубопроводов, и пыталась осознать услышанное.
– Нина Ивановна, как вы могли? Кто вас просил вносить предоплату?
– А что мне оставалось? Ждать, пока ты созреешь? Путёвки разбирают. Я не могла рисковать.
– Я не давала согласия.
– Ты не давала, – согласилась она. – Но я думала, у тебя совесть проснётся. Сто тридцать пять тысяч. Три дня.
Она отключилась. Я сидела неподвижно, глядя на погасший экран телефона. У меня не было слов. Было только чёткое и холодное осознание: она только что поставила меня перед фактом, надеясь, что я не смогу отказать. Что я испугаюсь, что она потеряет предоплату. Что я окажусь достаточно слабой, чтобы заплатить.
Через полчаса позвонил Костя. Голос был напряжённый – видимо, мать уже дозвонилась и до него.
– Она правда внесла предоплату?
– Правда.
– Сорок пять тысяч?
– Да. Она хочет, чтобы остальное перевели мы.
– А где она взяла сорок пять?
– Очевидно, сняла с накопительного счёта. Или заняла.
Костя замолчал. Я слышала, как на заднем плане гудит станок – он был в цехе, отошёл позвонить.
– Что будем делать?
– Ничего, – сказала я. – Мы не будем переводить деньги.
– Она потеряет предоплату.
– Она знала, на что шла. Никто её не уполномочивал бронировать тур от моего имени.
– Она не от твоего имени бронировала. Она от своего.
– Тем более. Взрослый человек. Дееспособный. Приняла решение – пусть сама и расхлёбывает.
Он опять замолчал. Я понимала, что ему трудно. Ему предстояло объяснять матери, что её план не сработал. И что деньги, которые она уже отдала, ей никто не вернёт. Это было жестоко. Но это было правильно.
– Я поговорю с ней, – сказал он наконец. – Вечером.
– Давай вместе поговорим.
– Нет. Я сам. Это моя мать.
Я не стала спорить. Если он хотел взять этот разговор на себя – пусть. Может, так даже лучше. Она хотя бы не сможет сказать, что я на него давлю.
Вечером Костя поехал к ней. Я осталась дома. Сидела в гостиной с ноутбуком, открыла проект водоподготовки для нового цеха, но не могла сосредоточиться.
Без конца смотрела на часы. Девять. Полдесятого. Десять. В одиннадцатом часу хлопнула входная дверь. Костя вошёл, снял ботинки, прошёл на кухню и сел. Я пошла за ним.
– Поговорил.
– И как?
– Плохо. Она сказала, что мы её предаём. Что я – неблагодарный сын. Что она всю жизнь на меня положила, а теперь я выбрал жену, которая её ненавидит.
– Я её не ненавижу.
– Я знаю. Но ей так проще думать. Если ты плохая, значит, я под твоим влиянием. Значит, сам бы я ей денег дал. А раз не даю – это ты не разрешаешь.
– Кость, ты сам принимаешь решения. Я на тебя не давлю.
– Она этого не понимает. Или не хочет понимать.
Он поставил чайник. Достал из шкафа кружку, пакетик с чаем.
– Что она будет делать с бронью?
– Не знаю. Говорит, попробует отменить. Но агентство предупредило – предоплата в случае отмены не возвращается. Там в договоре мелким шрифтом.
– Сорок пять тысяч, – сказала я. – Это большие деньги.
– Большие, – согласился он.
На следующий день Нина Ивановна не вышла на работу. Сказалась больной. Я знала, что на самом деле это не болезнь, а демонстрация – она хотела, чтобы на складе её хватились, чтобы по заводу пошёл слух, что 'довели женщину'.
Слух действительно пошёл. Люда из снабжения зашла ко мне с накладными и, помявшись, спросила, что у нас случилось. Я ответила коротко: семейное. Люда кивнула и больше не спрашивала.
Ещё через день позвонила Ленка. Не мне – Косте. С претензией.
– Мама мне всё рассказала. Вы что, совсем совесть потеряли? У вас денег куры не клюют, а родной матери на отдых жалко? – Костя пересказывал мне этот разговор, и я слышала в его голосе горечь. – Я ей говорю: Лен, ты сама-то почему не оплатишь? А она: у нас ремонт, у нас плитку положили, а мебель ещё не купили.
– То есть у них ремонт – это важно, – сказала я. – А у нас крыша – это так, прихоть.
– Получается, так.
Я не удивилась. Ленка всегда была маминой дочкой, но маминой дочкой на расстоянии. Она любила Нину Ивановну красиво, звонками и открытками, а когда требовались реальные деньги или реальная помощь – это был 'Костик, помоги'.
И Костик помогал. Привозил картошку с дачи. Менял смеситель в ванной. Отвозил в поликлинику, когда Нине Ивановне нужно было к врачу. Ленка в это время была занята.
Прошла неделя. Нина Ивановна вышла на работу, но со мной не разговаривала. Проходила мимо, глядя в сторону. Я не навязывалась. В столовой она демонстративно садилась за другой стол.
Мне было неприятно, но я держалась. Я знала: если уступлю сейчас, то дальше будет только хуже. Сначала путёвка. Потом ремонт в её квартире. Потом новая машина – ну а что, у вас же деньги есть.
Костя в эти дни был тихий.
В середине ноября всё разрешилось. Я приехала с работы и увидела на телефоне сообщение от Кости: 'Мама позвонила. Ленка купила ей путёвку в санаторий в область. С лечением. У них там снижение цен было осеннее. Мама говорит – это, конечно, не море, но бассейн есть'.
Я прочитала сообщение два раза и почувствовала, как отпускает зажим. Ленка всё-таки заплатила. Не сто восемьдесят тысяч – судя по ценам на осенние путёвки в областные санатории, тысяч пятьдесят-шестьдесят. Но заплатила.
Нина Ивановна уехала в санаторий через неделю. Мы с Костей отвезли её на вокзал. Она сидела на заднем сиденье с сумкой, и смотрела в окно. Со мной почти не разговаривала, но Косте на прощание сказала: 'Спасибо, что подвёз'. И мне: 'До свидания'. Без тепла, но хотя бы без претензий.
А через месяц Нина Ивановна вернулась из санатория посвежевшая. Зашла к нам на чай и сказала, как бы между прочим: 'А знаете, в области тоже неплохо. И главное – по деньгам'. Я налила ей чаю и промолчала.
Была ли я обязана оплатить свекрови путёвку только потому, что у нас с мужем нормальный доход, как считаете?