Он стоял посреди зала с огромными ножницами в руках — и резал боярские кафтаны прямо на людях. Не грозил. Не предупреждал. Просто резал.
Февраль 1699 года. Торжественное освящение Лефортовского дворца. Пётр I — в европейском платье, с раздутыми ноздрями, что те, кто знал царя, считали первым признаком надвигающегося гнева — окинул взглядом пришедших бояр и дворян. Меншиков ещё не успел запыхаться, принеся ножницы, а первые рукава уже летели на пол.
Никто не посмел возразить.
Но вот что интересно: ножницы в тот вечер были просто жестом. Самым наглядным, самым дерзким — но всего лишь жестом. Настоящая одержимость Петра была не в том, чтобы переодеть страну. Он хотел её переназвать. Полностью. До основания. Включая людей, которые в ней жили рядом с ним.
Уже в августе 1699 года вышел указ о запрете старого костюма. С января 1700-го боярам и дворянам предписывалось по будням носить платье на немецкий манер, по праздникам — французский костюм. Жёнам и взрослым дочерям дали отсрочку на год. С 1 января 1701 года — никаких исключений.
История зафиксировала это как реформу. Мне кажется, это было кое-что большее.
Пётр с детства играл в переименования как другие играют в карты. Плотник Питер Тиммерман. Капитан-бомбардир Михайло Алексеев. Барабанщик Петрушка. Урядник Питер Михайлов. Однажды нарядился в рясу и объявил себя протодиаконом Пахомом — с фамилией настолько непристойной, что её до сих пор не принято произносить в приличном тексте.
Это не было причудой молодости.
Первую жену звали Авдотья Илларионовна Лопухина. Пётр сделал из неё Евдокию Федоровну — под предлогом отвести порчу. Откуда взялись новые имя и отчество, историки до сих пор только догадываются. Скорее всего, он просто так захотел. И этого было достаточно.
Со второй женой история вышла ещё занятнее. Марта Скавронская — лифляндская служанка, захваченная в плен во время Северной войны, ставшая любовницей, а затем и женой царя, — прошла через несколько имён. Марья. Марфа. Ещё какие-то варианты. Последнее имя, которое ей дал Пётр, было Екатерина. Ей понравилось. Принимая православие, она сама попросила закрепить его официально — и взяла отчество по мужу, Алексеевна.
Так крестьянка из Прибалтики стала Екатериной Алексеевной, а впоследствии — Екатериной I, первой женщиной на российском престоле.
Но Пётр не останавливался на людях. Он добрался до названия самой страны.
Среди вариантов, которые он всерьёз рассматривал, были: «Петровия», «Святорусия», «Третьецарствие», «Господен Израиль», «Новокитежье», «Неоромея». Список выглядит как маскарадный реквизит — и именно так его обычно воспринимают. Забавная причуда самодержца с богатой фантазией.
Но за этой фантазией стояло кое-что серьёзное.
В 1721 году, после победы в Северной войне и подписания Ништадтского мира, Пётр I официально провозгласил Россию империей. Сенат преподнёс ему титул Отца Отечества, Петра Великого, Императора Всероссийского. Русское царство стало Российской империей.
Он всё-таки переименовал страну. Просто придумал другое слово.
Здесь стоит остановиться на одном устойчивом мифе, который кочует по интернету и до сих пор используется в политических спорах. Якобы никакого «Русского царства» не существовало — было только «Московское» или «Московия», и именно оно в 1721 году вдруг превратилось в Российскую империю. Удобная конструкция, которая делает Россию страной без глубоких корней.
Только вот ещё в 1500–1503 годах, во время русско-литовской войны, великий князь Иван III официально принял титул «государь всея Руси». Название «Московия» использовалось иностранцами — преимущественно западноевропейскими дипломатами и купцами, которым было удобнее ориентироваться по столице. Сами жители страны никогда так её не называли. Это разница между тем, как называешь себя сам, и тем, как тебя называют снаружи.
Пётр это понимал лучше, чем кто-либо.
Он буквально строил новую идентичность — для страны, для людей рядом с собой, для себя самого. Менял имена, костюмы, титулы, географические названия. Санкт-Петербург вместо болота. Империя вместо царства. Екатерина вместо Марты.
Одни историки называют это последовательной модернизацией. Другие — попыткой убежать от чего-то, что он сам не мог назвать. Может быть, от старой Руси с её боярскими кафтанами и допотопными порядками. Может быть, от себя самого — сына Алексея Михайловича, выросшего в Преображенском, окружённого играми в солдатики и запахом пороха.
Сложно сказать, что именно он искал в этих бесконечных переименованиях.
Понятно другое: человек, который кроит кафтаны прямо на людях и всерьёз рассматривает вариант «Петровия» для названия огромной страны, — это не просто реформатор. Это кто-то, для кого имя было властью. Может быть, самой абсолютной из всех.
И в каком-то смысле он оказался прав. Мы до сих пор называем страну так, как он решил в 1721 году.