Эта история произошла с моим знакомым в 2016 году, и он сам мне её рассказал, когда мы как-то вечером сидели у него на кухне — лет через пять, не раньше. До этого молчал. Знакомого зовут Игорь, мы вместе учились в техническом, потом он уехал работать в Екатеринбург, я остался в области, виделись редко.
Игорь — программист, человек насквозь обыкновенный, в чудеса не верит, шуток про мистику не понимает, и врать не стал бы — просто незачем.
В шестнадцатом году у Игоря умерла двоюродная тётя — Антонина Васильевна, ей было под семьдесят, жила одна в Челябинске, в однушке, на улице где-то у Ленинского рынка. Своих детей не было, мужа похоронила давно. По завещанию квартира досталась племяннику — Игорю. Он съездил оформить наследство и заодно разобрать тётины вещи: возиться было некогда, решил всё лишнее выкинуть, квартиру сдать.
Антонину Васильевну, по его словам, он почти не помнил — виделись несколько раз в детстве, когда родители возили его в Челябинск. Запомнилась она ему как тихая, сдержанная женщина с грустным лицом. Никаких ярких воспоминаний у него о ней не осталось.
В кладовке, среди старых тряпок и швейной машинки, Игорь нашёл фотографию в простой деревянной рамке. Чёрно-белая, любительская, размером с открытку. Трое детей лет десяти в самодельных костюмах: мальчик и девочка в чём-то вроде рогов, сделанных из проволоки и ваты, и девочка в большом платке, из-под которого торчат во все стороны волосы. Дети стоят на фоне школьной доски, серьёзные. На обороте, тётиной рукой, выцветшими чернилами: «Володя, я, Лиля. Школа № 12, спектакль „Бабушкины друзья“, 23 апреля 1967 года». Игорь даже не сразу понял, что «я» — это и есть Антонина Васильевна в детстве. Узнал по глазам.
Фотографию он хотел выкинуть вместе с остальным — чужие дети, чужой спектакль, ему-то зачем. Но что-то его остановило, и он отложил снимок в стопку «подумать». Вечером в гостинице он про эту стопку забыл. Уехал в свой Екатеринбург, оставив фотографию в кладовке. Сдавать квартиру решил через агентство, попозже, когда руки дойдут.
Через две недели позвонил риелтор. Сказал, что показывает квартиру второй раз, и оба раза клиенты отказываются — говорят, что с шумоизоляцией проблемы — из кладовки слышны голоса соседских детей. Игорь решил, что риелтор просто хочет сбить цену, и сам приехал в Челябинск в выходные — проверить.
В пятницу вечером он вошёл в пустую тётину квартиру и впервые услышал голоса. Из кладовки, через закрытую дверь, тихо, на грани слуха, шёл разговор. Два детских голоса, мальчик и девочка, по очереди произносили какие-то реплики, нараспев, как читают по ролям. Между репликами иногда возникала пауза — как будто ждали, что заговорит третий. Третий не заговаривал.
Игорь, как он сам потом смеялся, чуть не уехал в ту же ночь. Не уехал — пересилил себя, открыл кладовку с фонариком в руке. Внутри — старые тряпки, швейная машинка, та самая фотография в рамке, лежащая на полке лицом вверх. Никого. Голоса смолкли в момент, когда он открыл дверь, и больше в ту ночь не возобновились. Игорь поспал на тётином диване и утром, до самолёта, обошёл кладовку ещё раз. На полу, у самой стены, лежала маленькая жёлтая пластмассовая дудочка-рог — игрушечная, советская, какие надевали детям на утренники. Игорь её туда не клал. В тётиных вещах, разбирая, он такого не видел.
Голоса возобновлялись как только он закрывал дверь кладовки. Днём, ночью, ранним утром. Игорь пытался объяснить всё соседями, радио, телевизором, но не смог убедить даже себя.
В Екатеринбурге, дома, он попытался забыть. Не вышло. Голоса засели в голове, и пластмассовый рог тоже. Игорь — человек методичный, инженер, — взял и сделал то, что ему ближе по характеру: полез искать в интернете. Запрос был длинный: «Челябинск школа 12 спектакль Бабушкины друзья 1967». Гугл выдал три ссылки на школьные сайты разных школ № 12 по стране, потом — древнюю ветку какого-то форума выпускников челябинских школ, не обновлявшегося с двенадцатого года. В ветке кто-то лет десять назад спрашивал: «Девочки и мальчики 4 „Б“ 1967 года, кто помнит пьесу „Бабушкины друзья“, которую мы ставили в апреле перед каникулами, последний раз? Я Лиля, ищу одноклассников». И почта.
Игорь написал на эту почту, не очень рассчитывая, что её ещё читают. Ответ пришёл через сутки. Лиля оказалась настоящей, живой — Лилия Михайловна, семидесяти лет, давно живущая в Лейпциге, замужем за немцем, на пенсии. Игорь представился — племянник Тони. Лиля удивилась, обрадовалась, начала писать длинно — как давно она искала кого-то из старых знакомых, как тяжело терять связь с прошлым. И сразу спросила про Тоню: жива ли. Игорь написал, что нет, в этом году умерла.
И — про фотографию, про голоса, про дудочку. Лиля долго не отвечала. Потом написала.
«Игорёша, — писала она, — я тебе сейчас расскажу. Этот спектакль мы ставили для летнего пришкольного лагеря, в апреле, втроём — я, Тоня и Володя. Володя — это Володя Каркошкин, был у нас такой светленький, ушастый, играл старшего лешия, Угрюмушку. Тоня играла младшего лешия. Я — кикимору. Спектакль был самодельный, его наша учительница Раиса Семёновна сочинила сама. Должны были в июне играть, когда смена школьная открывалась. А в конце мая, уже на каникулах, Володя утонул в Шершнёвском водохранилище — нырнул, ударился головой о бетонную плиту, не вынырнул. Десять лет ему было. Спектакль наш без Володи никто заново не ставил, у Раисы Семёновны рука не поднялась, она и сама вскоре уволилась. И вот ещё что: в нашей пьесе финал был такой, что мы с Володей в конце вместе пели коротенькую песенку — про то, как лето кончилось и нам пора домой. Эту песенку мы не успели ни разу спеть на публике — пели только на репетициях. Тоня очень переживала. Она потом всю жизнь… ну, ты, наверное, и сам видел, какая она была. Тихая. Это с тех пор».)
В письме был прикреплён файл — Лиля написала, что у неё в архиве сохранилась рукопись пьесы, она в девяностые сканировала старые бумаги, перед эмиграцией, и помнит её хорошо. PDF. Десять страниц со списком ролей, ремарками, репликами и текстом той самой финальной песенки.
Игорь распечатал. Снова приехал в Челябинск, в тётину квартиру, в субботу. Запер дверь изнутри. Положил перед собой распечатку, поставил рядом фотографию из кладовки. Сел один в тихой квартире и начал читать пьесу вслух, по ролям. За Раису Семёновну читал ремарки. За Угрюмушку, за младшего лешия, за кикимору — реплики. Иногда чувствовал себя дико, но не останавливался — методичный, как я говорил. Дошёл до финала. Прочитал в одиночку обе партии финальной песенки — за Володю и за Тоню. Голос у Игоря не музыкальный, он не пел, проговаривал. Прочитал до последней строчки. Закрыл папку.
В кладовке стало тихо. Но это была не такая тишина, как до, когда ждёшь ответа. А такая, как когда после долгого разговора все наконец расходятся.
Утром Игорь обошёл квартиру. В кладовке на полу ничего не лежало — ни рога, ни ваты, ни ветки, ничего, что появлялось раньше. Фотографию он не выкинул, повесил обратно на стену у входа в кладовку, как, наверное, и висела она когда-то у тёти. И уехал в Екатеринбург.
Квартиру он потом сдал без проблем, риелтор перестал жаловаться. Жильцы живут там до сих пор, ни на что не жалуются.
Лиле он ответил коротко: «Лилия Михайловна, прочитал пьесу до конца. Очень хорошая. Спасибо». Не написал, что было. Она ему ответила в тот же день: «Игорь, я рада, что ты её прочитал. Передай Тоне, что мы её любим». Слово «передай» — в настоящем времени. Игорь стоял с телефоном в руке и думал, что Лиля, может быть, написала это машинально, в потоке, а может быть — нет. Спрашивать не стал. Сейчас, говорит, ему кажется, что не стал спрашивать правильно.
Вот, собственно, и вся история. Игорь её рассказал мне, как я уже говорил, через несколько лет — спокойно, без театра, как рассказывают про командировку или ремонт. Я ему верю. Игорь не врёт, и кладовку с тех пор, говорит, осматривает каждый раз, как заходит, — по привычке. Всегда пусто. Так и должно быть.
