Виктор не вышел к завтраку.
Его чашка, синяя, с отколотым краем, стояла на привычном месте слева от сахарницы. Стул оставался пустым. Галина подождала пять минут, потом ещё десять, слушая, как остывает кофе в турке и тонкая плёнка на поверхности подёргивается морщинками, как лужа в ноябре.
На кухне пахло подгоревшим тостом и чем-то сладким, цветочным. Духи. Не её. Радио бормотало прогноз погоды, обещая дождь, и за окном небо было именно таким: низким, набухшим, готовым. В соседней комнате, за неплотно прикрытой дверью, спала Жанна, и раскладной диван поскрипывал на разные лады, когда она ворочалась.
Три дня назад всё было иначе.
Жанна позвонила в среду, ближе к вечеру, когда на кухне пахло варёной картошкой и укропом. Галина мыла тарелки одной рукой, а другой прижимала телефон к мокрому уху. Горячая вода текла по запястьям, пена скапливалась между пальцами, и всё было спокойно, как бывает у людей, не подозревающих, что покой вот-вот закончится.
– Галюнь, выручай. У меня в квартире такое творится, жить невозможно. Трубу прорвало, сосед снизу затеял ремонт, пыль столбом, грохот с семи утра. Можно к вам? На неделю, максимум. Я тихая, ты же знаешь.
Голос у Жанны был звонкий, быстрый, с лёгкой хрипотцой на согласных. Галина помнила этот голос больше двадцати лет. С техникума, где они сидели за последней партой на экономике, и Жанна носила серёжки-вишенки и хохотала так, что преподаватель бухгалтерского учёта каждый раз вздрагивал и ронял мел.
– Конечно, приезжай, – сказала Галина, перекладывая телефон в другую руку и вытирая ладонь о фартук. – Раскладушку поставим в маленькой комнате.
Виктор стоял в дверном проёме. Она не заметила, когда он подошёл, но почувствовала его присутствие по запаху: мыло и чуть-чуть машинное масло, въевшееся в кожу за годы работы в мастерской. Он слышал весь разговор.
Когда Галина положила трубку, Виктор потёр переносицу. Привычный жест. Читаемый, как дорожный знак: осторожно, впереди неприятности.
– Жанна? – спросил он.
Галина кивнула.
– На неделю.
Он помолчал. Широкие ладони с короткими пальцами висели по бокам. Левая, с выцветшей татуировкой, чуть подёргивалась, как бывало, когда он хотел сказать больше, чем мог. Но не сказал. Повернулся и ушёл в спальню.
Больше в тот вечер о Жанне они не говорили.
Раньше Галину это настораживало бы. Но она привыкла к тому, что муж не любит гостей. Он вообще не терпел перемен в привычном укладе. Годами пил кофе из одной и той же чашки, садился на один стул, по воскресеньям ходил за хлебом в булочную на углу, хотя напротив давно открылся магазин побольше и поновее. Эта предсказуемость когда-то казалась Галине скучной, почти невыносимой. Но с годами превратилась в опору. Как фундамент: не видно, не думаешь о нём. А без него ничего не стоит.
Жанна приехала в пятницу вечером.
Галина услышала её ещё с лестничной площадки: грохот колёс чемодана по ступенькам, звонкий голос, покашливание. Открыла дверь. В проёме стояла Жанна: высокая, в расстёгнутой дублёнке, с крупными серёжками-кольцами и большой сумкой на колёсиках. От неё пахло сладкими цветочными духами и холодным ноябрьским воздухом, как будто зима вошла в квартиру следом.
– Ой, Галюнь, ты не представляешь, – начала Жанна с порога, стаскивая сапоги и одновременно оглядывая прихожую. – Три дня не спала нормально. У соседа снизу бригада, плитку сбивают, стены сверлят. И главное, начинают ровно в семь, как по расписанию.
Она говорила, не останавливаясь, пока Галина вела её на кухню, ставила чайник, доставала из холодильника ужин. Жанна ела, рассказывала, хохотала, доставала телефон, показывала фотографии какой-то знакомой, потом переключалась на историю из магазина, потом на цены, потом на сериал. Голос заполнял пространство кухни, как вода заполняет пустой сосуд: быстро, без зазоров, без пауз.
Виктор поздоровался коротко. Пожал руку. Кивнул. И ушёл к себе. Широкая спина мелькнула в коридоре и пропала за дверью спальни.
Жанна проводила его взглядом.
– Он у тебя всё такой же молчун?
Галина улыбнулась.
– Такой же.
– Ну ладно, – Жанна потянулась к сахарнице, зацепив ногтем край скатерти. Ногти ярко-красные, длинные, и каждый раз, когда она брала что-то со стола, они мелькали, как маленькие предупредительные огни. – Зато надёжный, да? Это сейчас редкость.
Что-то в её голосе зацепило Галину. Оттенок, с которым было произнесено это слово. Не как комплимент. Скорее как диагноз. Но Галина тряхнула головой и решила, что просто устала после рабочего дня.
Постелили Жанне в маленькой комнате. Раскладной диван пружинил и скрипел, простыня съезжала на правую сторону. Жанна сказала, что после её квартирных приключений это просто санаторий.
Галина легла рядом с Виктором. Он лежал на спине, руки за головой, и смотрел в потолок, где от уличного фонаря играл жёлтый неровный отсвет.
– Всё нормально? – прошептала она.
Тишина. Потом он повернулся и положил тяжёлую руку ей на плечо. Тёплую, сухую, с загрубевшей кожей на подушечках. Жест означал одно: спи, я рядом.
Она уснула. А он, видимо, нет.
Около двух ночи Галина проснулась от того, что рядом было пусто. Кровать с его стороны продавилась привычно, но тело ушло, и простыня была прохладной под ладонью.
Из кухни доносились голоса.
Тихий, ровный голос Виктора, почти неразличимый. И голос Жанны, чуть громче, с хрипотцой, которая появлялась у неё по вечерам. Жанна что-то спрашивала, длинно, с паузами. Виктор отвечал коротко. Потом тишина. И снова её голос: настойчивый, обволакивающий, будто она пыталась что-то из него вытянуть, как вытаскивают занозу из-под ногтя. Осторожно, но неотступно.
Слов было не разобрать. Только интонации. Скрипнула кухонная табуретка. Зашумела вода в кране. Звякнула ложечка о край чашки.
Галина хотела встать. Но не встала. Было что-то неловкое в том, чтобы выйти на кухню посреди ночи и обнаружить мужа с подругой за чаем. Два взрослых человека, бессонница, обычное дело. Правда?
Через двадцать минут в коридоре раздались шаги. Виктор вернулся в спальню, лёг, натянул одеяло до груди и замер. Дышал ровно. Но Галина, привыкшая к его дыханию за шестнадцать лет совместной жизни, знала: он не спит. Когда Виктор засыпал, он чуть присвистывал на выдохе, совсем тихо, едва слышно. Сейчас присвиста не было.
Она тоже не спала. Лежала и смотрела на цифры будильника: 2:47. Зелёные, слегка расплывчатые.
А утром он не вышел к завтраку.
Галина постучала в спальню. За дверью тихо. Толкнула створку. Виктор сидел на краю кровати, уже одетый, в клетчатой рубашке, той, которую носил дома третий год. На полу рядом стояла дорожная сумка, наполовину собранная. Из неё торчал серый свитер и зарядка от телефона.
Галина остановилась на пороге.
– Ты куда?
Он посмотрел на неё. Глаза красные, воспалённые, как бывает после ночи без сна. Залысина на правом виске поблёскивала в утреннем свете. Пальцы медленно потирали переносицу.
– К матери поеду. На несколько дней.
– Что случилось?
Молчание. Долгое. Галина знала эту его тишину. Слова внутри перебираются, отбрасываются одно за другим, и наружу выходит только самое точное.
– Попроси её уехать, – сказал он наконец. – Или я уеду.
У Галины похолодели кончики пальцев. Она машинально прижала руки к бёдрам, спрятала ладони в мягких складках серого халата.
– Виктор, объясни.
– Не могу. Просто попроси.
Он замолчал. Застегнул молнию на сумке. Не встал. Сидел с ней рядом, на полу, как человек на вокзале, который ждёт отправления и уже ничего не хочет обсуждать.
На кухне Жанна уже хозяйничала. Без макияжа лицо осунувшееся, под глазами тени, овал слегка поплыл. Но ногти по-прежнему ярко-красные. Она постукивала ими по экрану телефона, быстро пролистывая ленту.
– Доброе утро, – сказала Жанна, не поднимая головы. – Тосты сгорели, я убрала. Поставила заново.
– Спасибо, – ответила Галина и села напротив.
В окне виднелась крыша соседнего дома, подёрнутая инеем. Батарея тихо пощёлкивала, прогреваясь. Где-то за стеной, в спальне, Виктор двигал что-то, и звук был глухим и тревожным.
– Всё в порядке? – спросила Жанна, и Галина поймала её взгляд. Быстрый. Оценивающий. Как у человека, прикидывающего расклад.
– Да.
Жанна кивнула. Родинка над её губой чуть дрогнула. Полуулыбка мелькнула и пропала.
Галина достала из шкафчика молотый кофе, насыпала две ложки в турку, залила водой, поставила на плиту. Руки чуть подрагивали, но она справилась. Огонь зашипел под дном турки, вода начала медленно темнеть, и этот процесс, знакомый до автоматизма, слегка успокоил.
Мысли путались. Что произошло за одну ночь такого, что Виктор, человек привычек и молчаливой устойчивости, собрал сумку и поставил ультиматум?
И тогда она задала себе вопрос, которого избегала давно: а что она, собственно, знает о своей подруге?
Столько лет знакомства. Больше, чем с мужем, больше, чем с кем-либо. Жанна появилась раньше. Жанна была всегда.
Галина стояла у плиты, смотрела, как поднимается кофе, и вспоминала.
Техникум. Жанна, тонкая, с серёжками-вишенками, плюхнулась рядом на первом занятии и спросила: ты конспектируешь? Дашь списать? Они ездили вместе на практику, снимали одну комнату в общежитии. Жанна была яркой, громкой, заметной. Рядом с ней Галина чувствовала себя тенью. Но это не мешало. Наоборот: рядом с Жанной можно было не стараться, быть фоном, и это воспринималось как норма.
Потом был первый случай.
На четвёртом курсе Галина устроилась на подработку. Бухгалтерия в небольшой фирме, рутина, но платили неплохо по студенческим меркам. Рассказала Жанне. Через неделю Жанна тоже пришла в эту фирму: обаяла директора, устроилась в соседний отдел. А ещё через два месяца, за чаем в общежитии, обронила:
– Знаешь, Галюнь, мне кажется, тебе лучше оттуда уйти. Главная бухгалтерша про тебя нехорошо отзывается. Говорит, медленно работаешь.
Галина расстроилась. Две недели ходила на работу, ожидая подвоха, ловила каждый взгляд главного бухгалтера. И ушла. Сама. А Жанна осталась.
Был ли тот совет искренним? Галине тогда было двадцать, и она не задумывалась. Подруга предупредила, спасибо. Точка.
Кофе в турке поднялся, и Галина сняла его с огня, разлила по чашкам. Одну поставила перед Жанной, другую взяла себе. Виктора звать не стала. Его чашка стояла на месте, пустая и холодная.
А ещё через пять лет. Галине двадцать пять. Она только начала встречаться с Виктором, тогда ещё не мужем, просто парнем, который пришёл чинить дверной замок и задержался на чай. Потом пришёл ещё раз. И ещё. Широкие руки, спокойный голос, надёжность, которую Галина ощущала физически, как тепло от натопленной печки. Рассказала Жанне.
– Ой, Галюнь, ну он же простой совсем. Замки чинит. Руки, конечно, золотые, но тебе бы кого поинтереснее.
Галина расстроилась. Но не послушала. Это был единственный раз, когда она пошла против Жанниного мнения. И вышла за Виктора через год.
На свадьбе Жанна была свидетельницей. Тост говорила долго, остроумно. Гости хохотали. Галина помнила его смутно, но одна фраза вдруг всплыла в памяти, отчётливая, как вещь, найденная в кармане старого пальто. Жанна тогда сказала:
– Ну, Галка, ты у нас везучая. Не знаю, за что тебе такое счастье, но пользуйся, пока дают.
Все засмеялись. А Виктор нет. Его правая бровь чуть подрагивала, как бывало, когда он чувствовал что-то неправильное, но не мог объяснить почему.
Были и другие случаи. Няня, которую Жанна нашла и горячо рекомендовала, оказалась настолько безответственной, что пришлось менять через два дня. Курсы переподготовки, куда Жанна затащила Галину и бросила на второй неделе, а Галина ходила одна, мучилась и в итоге тоже бросила. Знакомая, которую Жанна привела на день рождения Галины и которая весь вечер рассказывала о собственных успехах так, что именинница почувствовала себя неудачницей за своим же праздничным столом.
По отдельности каждый эпизод ничего не значил. Совет. Ошибка. Неудачная рекомендация. Кто не ошибается?
Но вместе, выстроенные в ряд, они складывались в узор, чёткий и некрасивый, как трещина в стене, которую замазывали штукатуркой все эти годы.
Днём Галина попыталась поговорить с мужем.
Виктор сидел в спальне. Сумка у двери, собранная, молния застёгнута. Не уехал, но и не остался. Ждал.
– Расскажи мне, что она говорила ночью, – попросила Галина, присев рядом на край кровати. Покрывало было прохладным под ладонью, и она потёрла ткань машинально, будто пытаясь согреть.
Виктор некоторое время смотрел на свои руки. Левая, с выцветшей татуировкой, лежала на колене неподвижно.
– Она вышла на кухню, когда я набирал воды. Я не звал. Она села. Начала спрашивать, как я живу. Счастлив ли я. Не скучно ли мне. Нравится ли мне наша жизнь.
Галина молчала. Ждала.
– Потом спросила, что бы я делал, если бы начинал всё сначала. Женился бы снова или нет.
В животе у Галины что-то холодно сжалось, мелко, как будто она проглотила осколок льда.
– И что ты ответил?
Виктор посмотрел ей в глаза. Впервые за утро. Прямо, без уклончивости.
– Встал и ушёл. Мне нечего отвечать чужому человеку на такие вопросы.
Чужому. Не подруге. Не Жанне. Чужому.
Галина медленно поднялась, подошла к окну и положила ладони на подоконник. Краска гладкая, прохладная, чуть шершавая у краёв, где потрескалась от времени. За стеклом шёл мелкий дождь вперемешку с крупой, и деревья во дворе стояли мокрые, тёмные, съёжившиеся.
Она хотела спросить: почему не рассказал сразу? Но не спросила. Знала ответ. Виктор не пересказывал чужие слова. Он реагировал. Собрал сумку. Это и был его ответ. Чистый. Без примесей.
Вечером Галина попробовала поговорить с Жанной.
Маленькая комната пахла лаком для ногтей, едким, химическим, першащим в горле. Жанна сидела на диване, скрестив ноги, и красила мизинец левой руки, высунув кончик языка от сосредоточенности. Телевизор в углу бубнил передачу про ремонт квартир, и Галина подумала: вот ирония.
– Жанн, – начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Виктор сказал, вы ночью на кухне разговаривали.
Жанна не подняла глаз.
– Ой, да. Я выпить воды вышла, а он там сидел. Поболтали. Ерунда.
– Он говорит, ты спрашивала, счастлив ли он.
Жанна подняла взгляд. Широко, открыто. Удивление на её лице выглядело настолько натуральным, что почти убеждало.
– Галюнь, ну ты что. Я просто так спросила, разговор поддержать. Он же молчит, а мне неудобно сидеть в тишине. Ну спросила, ну и что? Ой, да ладно тебе, не надо из мухи слона делать.
И перевела тему. Показала что-то на телефоне, засмеялась. Легко, привычно, как щёлкнула пальцами.
Галина кивала. Улыбалась. А внутри было странное ощущение. Не злость и не обида. Что-то другое, холодное и ясное, как зимний воздух. Будто она много лет смотрела на знакомую картину и вдруг заметила, что рама кривая. Что всегда была кривой. А мозг дорисовывал ровные линии там, где их не существовало.
Она решила подождать. Убедить себя, что Виктор преувеличивает, что он человек, не терпящий вторжений в личное пространство, и вопросы Жанны задели его сильнее, чем они того заслуживали. Что это пройдёт.
Уговорить его остаться оказалось непросто. Виктор стоял в прихожей с сумкой в руке. Лицо неподвижное, и на лбу две вертикальные морщины, те, что появлялись, только когда он принимал решение, от которого не отступит.
– Пожалуйста, – сказала Галина тихо. – Она уедет через несколько дней. Потерпи.
Десять секунд тишины. Пятнадцать. Потом он медленно опустил сумку на пол. Не распаковал. Не убрал в шкаф. Поставил рядом со стеной, как напоминание: она здесь, и я могу уйти в любой момент.
Вечер прошёл тихо. Жанна готовила салат, резала помидоры, рассказывала длинную историю про коллегу, которая переехала в другой город. Галина слушала вполуха, нарезая хлеб на деревянной доске, и каждый ломтик получался ровным, аккуратным, потому что руки делали привычное, а голова была занята другим. Виктор не выходил из спальни, пока Жанна не ушла к себе.
Ночью квартира погрузилась в тишину. Он спал рядом, тяжело и глубоко, чуть присвистывая на выдохе. Батарея щёлкала. За окном проехала машина, размазав по стеклу свет фар.
А Галина лежала и слушала. Всё выглядело нормальным. Но где-то в районе рёбер ныло что-то неоформленное, без имени, как боль, которая ещё не началась, но уже обещает.
На четвёртый день, в понедельник, около полудня, Галина шла по коридору из ванной, вытирая руки полотенцем. Дверь в маленькую комнату была прикрыта неплотно. Сквозь щель просачивался голос Жанны, и Галина поняла, что та говорит по телефону.
Она не собиралась подслушивать. Остановилась поправить полотенце на крючке в коридоре. И за эти несколько секунд услышала достаточно.
– Да нормально тут, – говорила Жанна. – Живут. Двушка, ничего особенного. Обои старые, мебель так себе. Он вообще бирюк, слова не вытащишь. Я ей сто раз говорила: зачем тебе такой? Не слушает.
Пауза. Жанна слушала собеседника на том конце.
– Нет, какой ремонт. Никакого ремонта нет, ты же знаешь. Мне просто нужно было увидеть своими глазами, как они тут. Как она тут. Все эти годы рассказывает по телефону: муж, квартира, всё хорошо. А я что? Сижу одна в своей хате. И вот захотелось посмотреть: может, у них тоже не всё гладко. Может, тоже трещит по швам.
Руки Галины остановились. Полотенце повисло на одном крючке, криво.
– Я его ночью на кухне спросила, – продолжала Жанна, и голос её стал тише, доверительнее. – Прямо так, в лоб. Счастлив ли он. Женился бы заново. Хотела посмотреть, как дёрнется. Знаешь, бывает: ткнёшь в больное, и всё сразу видно.
Ещё пауза. Длиннее.
– Не дёрнулся. Встал и ушёл. Ну и ладно. Зато я посмотрела, как они живут. И знаешь, мне стало легче. Правда. Когда видишь, что у них тоже не праздник каждый день, что он угрюмый, что она суетится, это как-то уравнивает. Не так больно.
Жанна засмеялась. Коротко, сухо, как скомканная бумага.
Галина стояла в коридоре, прижавшись спиной к стене. Обои были чуть выпуклыми, с рельефной текстурой, и она чувствовала их рисунок сквозь тонкую ткань домашней кофты. Пальцы, сжимавшие край полотенца, побелели в костяшках.
Она не дышала. Не потому что боялась быть услышанной. А потому что если бы вдохнула, из неё мог вырваться звук, которому она не знала названия. Не крик. Не плач. Что-то среднее, тяжёлое и горькое, как привкус металла на языке.
Минута прошла. Может, две. Потом Галина бесшумно отлепилась от стены, повесила полотенце ровно и ушла на кухню.
На кухне было пусто. Кран подтекал, роняя капли мерно, как метроном.
Галина села на свой стул, тот, что у окна. Положила руки на стол. Они не дрожали. Удивительно, потому что внутри вибрировало тонко и мелко, будто задели басовую струну и отпустили. Но руки лежали спокойно, и обручальное кольцо на безымянном пальце правой руки сидело плотно, привычно.
Шестнадцать лет. Виктор надел его в загсе, и оно было чуть великовато, но со временем палец слегка располнел, и кольцо село, будто подогнанное по мерке.
Галина сидела и думала. Не о словах Жанны. Слова уже легли внутри, плотно, как камни на дно. Она думала о другом.
О техникуме. О бухгалтерии. О свадебном тосте. О десятке разговоров за чаем, где Жанна мимоходом бросала свои вечные фразы. Ты уверена? Не знаю, я бы на твоём месте не стала. Ну это же Галка, она у нас такая.
Все эти годы Жанна была рядом. И каждый раз после её появления что-то в жизни Галины разлаживалось. Не сильно, не фатально. Чуть-чуть. Трещинка тут, скол там. Как будто кто-то приходил в дом и незаметно подкручивал гайки не в ту сторону.
Это была не дружба. Это было что-то, для чего у Галины не находилось простого слова. Жанна приходила, смотрела на чужую жизнь, сравнивала со своей, и если чужая выглядела лучше, старалась подпортить. Не разрушить. Немного испортить. Ровно настолько, чтобы стало не так хорошо. Чтобы стало как у всех. Чтобы ей самой стало выносимо.
Сейчас, впервые, Галина это увидела. Не почувствовала, а именно увидела, как видят, сняв мутные очки, которые носили так долго, что забыли, каким бывает мир без них.
А Виктор увидел это с первого вечера. Не потому что умнее. Потому что стоял снаружи. Со стороны трещина всегда виднее.
Он появился на пороге кухни. Молча. Опёрся плечом о косяк, скрестил руки на груди.
Галина подняла на него глаза.
– Ты был прав.
Виктор не спросил, о чём. Не спросил, что случилось. Кивнул. Медленно, одним коротким движением, как человек, который давно знал и терпеливо ждал, когда она дойдёт до этого сама.
– Я попрошу её уехать.
– Хочешь, я пока уйду? Чтобы вам без меня.
– Нет. Останься. Только не выходи, ладно?
Он кивнул и вернулся в спальню. Дверь закрылась мягко, без хлопка.
Галина подошла к маленькой комнате и постучала.
Жанна открыла сразу, будто ждала. Яркий свитер, серёжки-кольца покачиваются, телефон лежит на диване экраном вниз.
– Жанна, – сказала Галина. Полное имя. Без ласки, без привычного сокращения. – Тебе пора.
Жанна моргнула.
– В смысле? У меня ещё три дня. Что случилось-то?
– Тебе пора. Сейчас.
Галина не повысила голос. Не объяснила, не пересказала услышанное. Стояла в дверном проёме и смотрела. И было в этом взгляде что-то, чего Жанна раньше не встречала: ровное, спокойное, непрозрачное. Стена.
Улыбка медленно сползла с Жанниного лица.
– Галюнь, ты что? Если это из-за того разговора с Виктором, я же просто...
– Собирай вещи.
Тишина. В комнате висел запах сладких духов, тот самый, который Галина знала столько лет, что давно перестала замечать. А сейчас заметила. И он оказался чужим. Не плохим. Просто чужим. Как запах гостиницы, где ночевал, но никогда не жил.
Жанна открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Галину. Может, хотела спорить. Может, хотела снова перевести тему, засмеяться, сказать привычное: ой, да ладно тебе. Но приёмы, работавшие раньше, больше не работали. Что-то сломалось в привычном механизме, и Жанна это почувствовала.
Она начала собираться. Молча, быстро. Вещи летели в сумку: свитера, косметичка, зарядка, книга. Серёжки позвякивали при каждом движении.
Галина стояла и смотрела. Ей не было жалко. Двадцать два года, и ни капли. Только усталость, густая и тяжёлая, как будто она долго несла что-то на плечах и наконец поставила на пол.
На сборы ушло пятнадцать минут. Жанна вышла из комнаты с сумкой, прошла по коридору, не оглядываясь. В прихожей натянула сапоги, застегнула дублёнку. Обернулась у двери.
– Ты пожалеешь, – сказала она тихо. – У тебя больше нет подруги.
Галина стояла в коридоре. Свет из кухни падал ей на спину, тёплый и жёлтый.
Она не ответила.
Жанна ждала ещё секунду. Потом дёрнула ручку и вышла. Колёсики чемодана загрохотали по ступенькам. Громко. Потом тише. Ещё тише. И стихли.
В квартире сразу стало просторнее. Как будто кто-то открыл форточку в комнате, где долго не проветривали.
Галина заварила свежий кофе. Не торопясь. Достала из шкафчика две чашки: белую, свою, и синюю, его, с отколотым краем.
Положила хлеб в тостер, настроила таймер на две с половиной минуты, чтобы точно не подгорел. Достала масло, поставила на блюдце с цветочным узором, подаренное когда-то на новоселье.
Подошла к двери спальни.
– Идём завтракать.
Виктор вышел через минуту. Без сумки. В свежей клетчатой рубашке, верхняя пуговица расстёгнута, плечи расслаблены. Прошёл на кухню. Сел на свой стул.
Потянулся к чашке. Синяя, с отколотым краем. На привычном месте слева от сахарницы.
Галина села напротив. Тосты золотистые, ровные. Кофе крепкий, горьковатый. Радио бормотало что-то про выходные.
Они молчали. Но это было другое молчание. Не натянутое, не осторожное, не то, которое висело в квартире последние четыре дня, как занавеска, отделяющая одну комнату от другой. Привычное. Молчание двух людей, которым не нужно заполнять тишину словами, потому что и без слов всё ясно.
Виктор отпил кофе. Поставил чашку.
– Тосты хорошие, – сказал он.
Галина кивнула.
За окном закончился дождь. На карнизе блестели капли, мелкие и частые. Солнца ещё не было, но небо стало чуть светлее, будто кто-то наверху медленно приподнимал штору.
Виктор протянул руку через стол и коротко, почти невесомо, накрыл её пальцы ладонью. Широкой. Тёплой. С чуть загрубевшей кожей.
Она не убрала руку.
Вечером Галина сняла постельное бельё с раскладного дивана в маленькой комнате и отнесла в стирку. Протёрла полки влажной тряпкой. Открыла окно и стояла так несколько минут, пока холодный ноябрьский воздух не вытянул из комнаты последнее. На подоконнике лежал забытый колпачок от лака для ногтей. Красный, маленький, ненужный. Галина подняла его двумя пальцами и бросила в мусорное ведро.
Закрыла окно. Погасила свет. Прикрыла дверь.
Маленькая комната снова была пустой и тихой.
А на кухне, на привычном месте слева от сахарницы, стояла синяя чашка с отколотым краем. И завтра утром кто-то нальёт в неё кофе, сядет на свой стул и скажет: тосты хорошие.