Я смотрю на Риту, и в который раз не могу понять, что она в нём нашла. В Ване. В моём брате. Красивая, умная, с отличной работой и собственным жильём — зачем ей этот вечно сонный, рыхлый человек, который даже собственные носки найти не может без маминой подсказки?
Рита стоит у окна, задумчиво помешивая кофе. Солнечный луч падает на её лицо, подчёркивая чёткие черты, лёгкую тень усталости под глазами. Она выглядит так, будто несёт на плечах невидимый груз — тяжёлый, выматывающий, но всё ещё не брошенный.
— Ты опять за своё? — спрашивает она, не оборачиваясь. Словно читает мои мысли.
— Да, опять, — отвечаю я прямо. — Рита, ну правда. Ты же достойна большего.
Она наконец поворачивается, улыбается — устало, но без горечи:
— Я знаю, что ты беспокоишься. Но он… он может быть другим. Я видела.
А я думаю: видела ли? Или это просто проблески того, кем он мог бы стать, если бы не мама.
Наша мама с самого детства решила, что Ваня «слишком слаб и болезнен», поэтому требует повышенного внимания. И внимания было столько, что он им буквально захлебывался. В школе мама контролировала каждый шаг, в университете — договаривалась с преподавателями, а потом пристроила его на работу через подругу.
И вот там, на этой самой работе, Ваня и встретил Риту. Как он её очаровал — загадка. Может, своей обезоруживающей беспомощностью? Или тем, как смущённо улыбался, когда она шутила?
Мама была категорически против. Но впервые в жизни Ваня пошёл против её воли. Взбрыкнул, показал характер.
— Что это за девица? — шипела мама за закрытой дверью. — Думает, раз умница, так ей всё можно? Она же меня за пояс заткнуть хочет!
— Мам, я сам решу, — впервые твёрдо сказал Ваня.
Мы с мамой замерли. Я — с надеждой. Она — с шоком.
Тогда я впервые подумала: может, из брата ещё выйдет нормальный человек? Особенно если Рита ему в этом поможет.
И поначалу так и казалось. Полгода после свадьбы Ваня держался: что‑то делал по дому, отбивал атаки мамы, даже пытался планировать бюджет. Рита светилась — она верила, что меняет его.
Но потом… потом он сдулся. Вернулся к своему изначальному состоянию, которое Рита раньше не видела.
Теперь Ваня почти живёт у мамы.
— Ну что, сынок, — щебечет она, едва он переступает порог. — Сейчас я тебе первое, второе, компот с пирожком. Приборы принесут, хлебушек нарежут, всё подогреют и подадут. А после поешь — за тобой уберут, чтобы ты не перенапрягался. Просто встаёшь из‑за стола, говоришь «спасибо» и идёшь лежать на диван.
В отличие от мамы, Рита так не прыгает. У неё работа, дела, жизнь. Тут самому разогрей, поешь, а потом ещё и убери за собой. Что за дикость и завышенные требования, правда?
Однажды я застала их разговор. Ваня сидел на диване, уткнувшись в телефон, а Рита стояла напротив — прямая, напряжённая, с кружкой остывшего чая в руках.
— Ваня, — тихо сказала она. — Давай попробуем ещё раз. Я купила посудомойку, робот‑пылесос… Тебе почти ничего не нужно делать. Просто будь со мной.
— А что, так обязательно всё это? — лениво отозвался он, не отрываясь от экрана. — Мне и так нормально.
— Но мне — нет, — её голос дрогнул. — Я хочу, чтобы мы были семьёй.
— Ну, семья и есть, — пожал он плечами. — Чего ты нервничаешь?
Я стояла за дверью и сжимала кулаки. Сколько раз она так уговаривает? Сколько раз пытается вдохнуть жизнь в то, что давно умерло?
Позже, когда Ваня снова укатил к маме, я заговорила с Ритой напрямую:
— Риточка, послушай меня. Ты тратишь силы на то, что не стоит и капли твоей энергии.
— Ты думаешь, я не пыталась его понять? — она села на диван, обхватив колени. — Я вижу, что он сломан. Но я думала… думала, что смогу это исправить.
— Любовь — это не ремонт, — сказала я мягко. — Это когда два человека идут рядом. А ты тащишь его на себе.
— А если он изменится? — прошептала она.
— Через год? Через пять? А сколько лет твоей жизни ты на это потратишь?
Она молчала долго. Потом вздохнула:
— Наверное, ты права.
Я обняла её за плечи:
— Ты молодая, умная, сильная. Ты заслуживаешь того, кто будет идти рядом, а не лежать на диване. Кто будет любить тебя так же сильно, как ты его.
В окно светило солнце. Где‑то вдалеке слышался смех детей. Рита подняла голову, и я увидела, как в её глазах, впервые за долгое время, мелькнуло что‑то новое — не надежда на чудо, а осознание своей ценности.
Может, это и есть начало чего‑то настоящего?