Тишина на складе «Курьер-Сервиса» длилась ровно четыре дня. Лиса спала, ела, помогала сортировать коробки, привыкала к запаху волка и лешего, который всё время бормотал что-то про грибы. Максим держался отстранённо, но каждый вечер кидал ей пачку сигарет и короткое: «Не кури в ангаре, иди на улицу». И она выходила, курила, глядя на звёзды над промзоной, и чувствовала, как внутри неё что-то сдвигается. Непонятное. Щемящее. Страшное.
На пятый день он позвал её в свой кабинет — закуток из рифлёного железа, где на стене висели карты и икона, странно соседствующая с волчьим черепом.
— Есть работа, — сказал Максим, не глядя на неё. — Реальная работа. Не по Москве.
— Куда?
— Екатеринбург. Заказ по скрытому номеру. Нужно вывезти троих. Фениксы.
Лиса вскинула голову. Фениксы — редкий вид, почти уничтоженный. Их перья шли на амулеты для богачей, сердца — на «эликсиры вечной жизни», которые никто не проверял. Охотились на них с особым цинизмом.
— Троих?
— Трёх фениксов. — Максим достал телефон, показал фото: три женщины, совершенно разные. — Нина, Вера, Катя. — Он помолчал. — Только там всё сложнее. Нина — взрослая, сильная, но у неё осталась одна жизнь. Она уже горела семьдесят два, следующий будет последним. Если её поймают охотники, она не сможет возродиться. Вера — её мать. Выгоревший феникс. Она давно потеряла огонь, почти не светится, но её всё равно хотят забрать — как трофей или как приманку. Тусклая, серая, но живая. А Катя — самая младшая, ни разу не горела. Не умеет контролировать процесс. В любой момент может вспыхнуть от страха или злости. Как раз из-за неё их и засветили.
— И всех троих пасут охотники?
— Охотники из Департамента. Свора. Их заказчик — крупный, наверняка какой-нибудь нефтяной магнат. Хочет их живьём, для охоты в закрытом вольере. Говорят, уже заплатил миллион долларов за всю тройку, но если Вера выгоревшая, то за неё вряд ли столько же. Зато Катя — ценная, неопытная. Её можно воспитать как ручную тварь.
Лиса передёрнула плечами. Она знала, что такое быть ценным ресурсом. Её собственные хвосты стоили столько же, сколько подержанная иномарка. Но фениксов было жаль по-особенному — они умирали каждый раз, рождаясь заново в огне. И только однажды это могло не сработать.
— И мы должны их вытащить? — Лиса почувствовала, как кончики хвостов начинают зудеть от предчувствия.
— Я должен. А ты — добровольно. — Он наконец посмотрел на неё. В серых глазах — усталость и какая-то злая решимость. — Не приказываю. Если откажешься — оставайся на складе, никто не тронет. Но если поедешь… ты кицунэ, ты умеешь прятать не только себя. Фениксы горят, Лиса. Их магия — как фонарь в ночи для охотников. Ты сможешь их заглушить своим мороком.
— Или сама загорюсь, — усмехнулась она, но беззлобно.
— Или сама загоришься. Но без тебя я их не вывезу. — Максим встал, подошёл к стене, провёл пальцем по карте. — Катя — бомба замедленного действия. Если она вспыхнет в машине, «Газель» превратится в пепел. Вместе с нами. Поэтому твоя задача — держать её в иллюзии спокойствия, чтобы она не чувствовала страха. Справишься?
Лиса молчала. Она никогда не работала с фениксами. Их огонь мог прожигать даже магические пологи, если был силён. Но в голосе Максима было не приказание — просьба. Мужчина, который никогда не просил, сейчас стоял и ждал её ответа, опустив плечи.
— Справлюсь, — сказала она тихо. — Потому что без меня ты там пропадёшь, старый пёс.
Он улыбнулся уголком рта — впервые за все дни, что она его знала. Улыбка вышла кривая, непривычная, и он тут же спрятал её, нахмурившись.
— Выезжаем через два часа. Не опаздывай.
Она вышла, села на бетонный пол ангара, обняла колени. Три хвоста нервно били по пыли. «Ты сошла с ума, Алиса Громова. Ты знаешь этого волка пять дней. Он тебе никто. Ты ему никто. И тут же — в Екатеринбург, под пули охотников».
Но внутри что-то пело. Страх? Да, страшно до дрожи в хвостах. Ещё бы — фениксы, охота, риск сгореть заживо. Но ещё — тепло. Почему она чувствует себя в безопасности рядом с этим хмурым, грубым мужиком, который пахнет псиной и дешёвым табаком? Непонятно. И от этого непонятного хотелось одновременно бежать и прижаться.
Она поймала себя на мысли, что запоминает, как он двигается, как зажимает сигарету в углу рта, как шумно выдыхает перед сном. «Это опасно, — подумала она. — Ты влюбляешься в волка. Это как влюбиться в пожар. Рано или поздно обожжёшься». Но отогнать это чувство она не могла. Оно росло где-то под рёбрами, тёплое и липкое, как мёд.
Через два часа «Газель» — уже другая, с усиленной подвеской и тонировкой пуленепробиваемой — выезжала на трассу М7. За рулём Максим, молчаливый, сжатый как пружина. Рядом Лиса в облике молодой женщины с русыми волосами и никакими глазами. Три хвоста спрятаны, но под свитером чешутся.
— Первая смена за тобой, — сказал Максим через час пути. — Я спать. Если что — буди.
Он откинул сиденье, закрыл глаза, и через минуту его дыхание стало ровным. Лиса вела машину, поглядывая на него. Во сне он выглядел моложе — и уязвимее. Шрам на скуле, бровь с разрывом, руки, лежащие на груди, как два боевых топора в ножнах. Что она знает о нём? Только то, что он волк, что он спасает нелюдей, что у него есть скрытый номер в Екатеринбурге, который помогает спасти фениксов. И что он ни разу не спросил у неё денег за ночлег.
— Не спи, — сказал Максим вдруг, не открывая глаз. — На дорогу смотри. У меня лицо неинтересное.
Лиса вспыхнула. Хвосты дёрнулись под свитером — хорошо, что он не видит.
— Я не на тебя смотрела, — соврала она. — На трассу.
— Врёшь плохо, лиса. Кицунэ не должна врать плохо.
Он усмехнулся — и снова затих. Но Лиса поклялась, что видела, как он чуть-чуть подвинулся к ней, ближе к водительскому креслу.
Екатеринбург встретил их промозглым ноябрьским туманом. Город хмурый, индустриальный, пахнущий медью и углём. Заводские трубы дымили на фоне низкого неба, и казалось, что сам воздух здесь пропитан старым, давно остывшим пеплом.
Встреча была назначена на окраине, у заброшенного завода с выбитыми окнами. Ржавые ворота, битое стекло под ногами, запах сырой штукатурки и крысиного помёта. Максим заглушил мотор, достал из-под сиденья два пистолета с обсидиановыми пулями.
— Держи. Или умеешь только иллюзиями?
— Умею и не такое, — буркнула Лиса, но пистолет взяла. Тяжёлый, противный. Она предпочитала обман, а не железо. Но когда охотники гонятся за тобой по пятам, иллюзия может не спасти.
Из темноты завода вышли трое.
Первой Лиса увидела Веру. Женщина лет под шестьдесят, хотя фениксы не стареют так быстро — это её выжгло изнутри. Волосы пепельно-серые, без единого рыжего отблеска, кожа тусклая, как старая бумага. Глаза — когда-то золотые, а теперь выцветшие до бледно-жёлтого. Она шла, слегка ссутулившись, и в каждом её движении чувствовалась усталость существования. Выгоревший феникс. Живой, но почти не горящий. Охотники брали таких как приманку или как дешёвый товар для коллекционеров — в качестве трофея, напоминания о былом величии.
За ней — Нина. Высокая, с рыжими волосами, которые даже в темноте отливали медью. От неё шёл ровный, спокойный жар, как от печки на минимальной мощности. Она держалась прямо, но в глазах застыла какая-то злая обречённость. Лиса сразу поняла: эта женщина горела много раз. Осталась одна жизнь. Новое возрождение не наступит — если она умрёт, то уже без запаса жизней, выгорит навсегда. Поэтому Нина была осторожна, но в её осторожности чувствовалась грань: она боялась, но боялась не за себя, а за тех, кто рядом.
И третья — Катя. Самая младшая, девочка лет семнадцати на вид. Худенькая, с короткими пепельно-рыжими волосами, торчащими в разные стороны. Она сжимала плечо Веры и постоянно оглядывалась. Внутри неё, где-то под кожей, Лиса чувствовала огонь — не ровный, как у Нины, а пульсирующий, неуправляемый, как бензиновое пятно, которое может вспыхнуть от любой искры. Катя горела только один раз. Она не умела ни сдерживать жар, ни контролировать пламя. Вся её суть была сырой, необожжённой глиной, которую кто-то пытался слепить в спешке.
— Максим, — сказала Нина хрипло, и в её голосе слышалась сталь, выкованная в огне смертей. — Тебя предупредили, что охотники уже здесь? Они взяли кольцо вокруг района час назад. Мы не можем выйти своим ходом.
— Потому я и приехал, — Максим кивнул на «Газель». — В кузове есть пол, обложенный свинцом. Ваш жар не пробьётся наружу. Но нужно добежать до машины без шума.
— Без шума? — усмехнулась Вера, и в её смехе не было жизни — только пепел. — Ты видел, что творится на улице? Там тепловизоры на каждом столбе. Департамент не жадничает, когда заказчик с деньгами. Охотники, конечно, называют себя по-разному, — она скривилась, — а для нас они всегда псари. Ищейки, которые бегут по следу, пока их хозяин машет кошельком.
— Охотники, псари — неважно, — отрезал Максим. — Важно, чтобы вы остались живы.
Лиса шагнула вперёд, чувствуя, как внутри просыпается её суть. Три хвоста, три слоя иллюзии. Она может накрыть фениксов своим мороком как одеялом — и для тепловизоров они станут холодными, как мёртвые.
— Я прикрою, — сказала она тихо. — Бегите за мной и не думайте об огне. Совсем не думайте. Вы — просто деревья, просто камни, просто ничего. Особенно ты, Катя.
Катя подняла на неё испуганные глаза. В них плясали крошечные искры — не от магии, а от чистого, животного страха.
— А если я не смогу? — прошептала девочка. — Если я… загорюсь? Я не умею. Я только раз… и шторы... они...
— Забудь шторы, — резко сказала Вера, хотя её тусклые глаза на мгновение блеснули чем-то похожим на старую, почти мёртвую любовь. — И ты выживешь. Просто делай, что говорит кицунэ.
Лиса подошла к Кате, взяла её за руку. Кожа девчонки была горячей — градусов сорок, не меньше. С ней рядом чувствовалось, как воздух становится сухим, как в сауне.
— Слушай меня, — сказала Лиса мягко, но твёрдо. — Ты не одна. Мы вытащим тебя. Только не бойся. Страх — это спичка. А спички нам сейчас не нужны. Поняла?
Катя кивнула, закусив губу. Искры в её глазах погасли — на секунду, но Лиса успела это почувствовать.
— Время, — бросил Максим. — Идём.
Они двинулись. Лиса вышла первой, раскинув иллюзию широким пологом. Вокруг неё воздух задрожал — и она сама, и шагающие следом фениксы стали для любых датчиков просто пустым местом. Три хвоста она выпустила — они пульсировали золотом, питая морок энергией.
Вера шла медленно, тяжело, как человек, который уже не ждёт от жизни ничего хорошего. Нина подстраивалась под её шаг, поддерживая мать под локоть. Катя семенила сзади, судорожно вцепившись в ремень Лисьей куртки.
Двадцать метров до «Газели». Десять. Пять. Уже видно ржавый борт, уже Максим открывает заднюю дверь кузова.
И тут Катя увидела охотника.
Он вышел из-за угла заброшенного цеха — прямо перед ними. В бронежилете, с арбалетом в руке, на поясе болталась плеть-петля для нелюдей. Увидел группу, застыл на секунду — и его лицо расплылось в улыбке.
— О, гости, — сказал он, щёлкнув кнопкой рации. — Центральный, у меня контакт. Три феникса и… — он прищурился на Лису, — кто-то ещё. Морок сильный. Похоже, кицунэ. Бонус будет.
Катя замерла. Её рука, сжимающая ремень, задрожала. Воздух вокруг неё начал нагреваться.
— Нет-нет-нет, — прошептала Лиса. — Катя, не надо. Глубокий вдох. Я рядом.
Но страх уже запустил процесс. Пальцы Кати вспыхнули — сначала кончики, потом вся ладонь. Огонь был не золотым, как у взрослых фениксов, а оранжево-красным, сырым, жаждущим вырваться наружу.
— Сработало тепловое, — крикнул охотник в рацию. — Засекайте координаты!
Максим среагировал быстрее, чем Лиса успела подумать. Он шагнул вперёд, выбил арбалет из рук охотника прикладом своего пистолета, а вторым движением сломал ему челюсть. Но рация уже передала сигнал.
— Твою мать, — прошипел волк. — Засветились.
Из переулка вылетели два чёрных джипа с мигалками. Не полиция — охотники Департамента. Люди в броне, с арбалетами, с сетками, с электрошокерами. Из первого джипа высунулся мужчина в очках ночного видения и заорал:
— Взять всех! Заказчик заплатит вдвойне за кицунэ в нагрузку! Фениксов — живыми, особенно малую! А бабку выгоревшую — если мешать будет, можно и так, по дешёвке!
— Это они про меня, — пробормотала Вера с кривой усмешкой. — Всегда так. Сначала мать, потом дочь. Как в цирке.
Лиса скинула морок с себя — оставила его только на фениксах, чтобы их жар не дразнил тепловизоры, — и обратилась в полузверя. Три хвоста взметнулись, глаза загорелись золотом. Она вцепилась в первого охотника, подбежавшего слишком близко, — не когтями, а иллюзией: он вдруг увидел перед собой пасть гигантской лисы, из которой пахло смертью тысячелетий, замер на секунду, и этого хватило, чтобы Максим сбил его с ног ударом приклада.
Второй охотник выстрелил из арбалета. Болт просвистел в сантиметре от уха Лисы, распоров её иллюзию на мгновение — и она успела увидеть своё отражение в стекле джипа: девушка с горящими глазами, три хвоста распушены, когти выпущены. Не человек. Не зверь. Оружие.
— В машину! — рявкнул волк. — Все в машину!
Нина уже заталкивала Веру в кузов. Катя стояла столбом, её руки всё ещё горели, но огонь начал затухать — то ли испуг сменился оцепенением, то ли Лиса всё-таки накрыла её своей иллюзией успокоения.
— Катя, бегом! — крикнула Лиса, подхватывая девчонку за шиворот и буквально забрасывая в кузов. Следом запрыгнула Нина, хлопнула дверцей.
Максим рванул к водительской двери, Лиса метнулась за ним. Охотники уже приходили в себя, кто-то целился из арбалета. Болт ударил в бронированное стекло — оставил глубокую царапину, но не пробил.
— Заводи! — Лиса влетела в кабину, хлопнула дверью.
Мотор взревел, и «Газель» врезалась в туман, петляя между ржавыми ангарами и контейнерами. Сзади взвыли сирены, замигали фары — две, три машины охотников.
— Держись! — Максим выкрутил руль влево, и они влетели в узкий проезд между бетонными блоками. Стены скрежетали по бокам, зеркала слетели с одного удара. Лиса вжалась в сиденье.
Из кузова донёсся приглушённый крик — Катя, наверное. И голос Нины: «Тихо, тихо, мы выедем».
— Они не отстанут, — выдохнула Лиса, глядя в зеркало заднего вида. Фары плясали в тумане, как глаза голодных псов.
— Отстанут, — прорычал Максим. — Только не здесь.
Он свернул к железнодорожному переезду. Шлагбаум был опущен, но волк даже не сбросил скорость — «Газель» проломила деревянную преграду, подпрыгнула на рельсах, и тут же, в двух метрах слева, пронёсся товарняк. Охотники затормозили перед путями, но один из джипов не успел — влетел в стоящий вагон, взорвался огнём и металлом.
Максим не оглянулся. Он вдавил педаль в пол, и они ушли в ночь, оставляя за спиной горящий остов.
Отходили через весь город, петляя дворами, объезжая посты, ныряя в подземные переходы, где крысы шарахались от запаха волка и огня. Лиса сидела, сжимая пистолет, и её трясло. Не от холода. От близости смерти. И от того, что Максим до сих пор не отпустил её руку.
Он вёл одной рукой, другой держал её, сжимал сильно, почти до боли. И не смотрел.
— Спасибо, — выдавил он наконец, когда они выехали на трассу в сторону Москвы. — Ты молодец. Если бы не твой морок, Катя бы нас спалила к чертям собачьим.
— Я испугалась, — призналась Лиса. Голос дрожал. — За Катю. За себя. За… — она не договорила «за тебя». — Она такая маленькая. И не умеет ничего. И Вера… боже, она же пепел. Как она вообще живая?
— Не знаю, — хрипло сказал Максим. — Фениксы — странные. Могут гореть ярко, а могут тлеть десятилетиями. Вера выбрала тлеть. Ради дочери. Если Нина погибнет — навсегда погибнет, без последнего шанса, — Вера, может, и не заметит. А может, с ней что-то случится. Я не знаю. Я просто везу их подальше от охотников.
Он замолчал, и рука его дрогнула.
— Когда этот болт… — продолжил он и вдруг осёкся.
Лиса впервые видела волка неуверенным. Он всегда был брутальным, железным, никаких сантиментов. А сейчас — проговорился. И сам испугался уже не охотников, а того, что сказал.
Она осторожно повернула ладонь и переплела свои пальцы с его. Шершавыми, в старых шрамах. Максим дёрнулся, как от удара, но не отдёрнул руку.
— Не надо, — прошептал он. — Лиса. Не надо. Я не… я не умею. Меня не учили. В стае не принято. Мы — волки, мы свора. А ты… ты сама по себе. И я сам по себе. У нас ничего не бывает.
— Откуда знаешь? — спросила она тихо.
— Потому что я старый, битый, в меня стреляли, меня травили серебром, я видел, как убивали моих. Я не умею быть нежным. Я умею только защищать. А это… — он кивнул на их сплетённые пальцы, — это не защита. Это что-то другое. И мне страшно, поняла? Волку страшно.
Лиса подняла на него глаза. Ей тоже было страшно. Страшно до кома в горле, до дрожащих хвостов, до желания сбежать и спрятаться в своей иллюзии, где нет ни волков, ни чувств, ни этой непонятной, тянущей боли в груди.
Но она не сбежала.
— Мне тоже страшно, — сказала она. — Я не знаю, что это. Может, магия. Может, просто… два зверя, которые устали быть одни. Ты держишь меня сейчас. И мне почему-то не страшно. Хотя должно быть.
— Почему? — спросил он хрипло, всё ещё глядя на дорогу.
— Потому что ты — Максим. Тот, кто приютил кицунэ, которую хотели отдать на опыты. Тот, кто вытащил лешего из подвала. Тот, кто сейчас везёт трёх фениксов через полстраны, рискуя своей шкурой. И ты не отпускаешь мою руку. Для меня это защита. Может, самая лучшая.
Он замолчал на долгую минуту. Только шум мотора и дыхание Кати из кузова, доносящееся через щель. Потом Максим сжал её пальцы сильнее — не больно, а так, будто боялся потерять.
— Ты странная лиса, — сказал он наконец. — Кицунэ должны быть хитрыми, холодными, расчётливыми. А ты… доверчивая. Это опасно.
— Наверное, — согласилась Лиса. — Но иногда доверие — это единственное, что остаётся, когда иллюзии кончились.
Всю дорогу до следующей стоянки они так и ехали — молча, сцепленные пальцами, в темноте трассы, где сзади в кузове тряслись три феникса — выгоревшая мать, дочь с одной жизнью и девочка, которая боялась собственного огня. Впереди была неизвестность. Но сейчас, в кабине «Газели», пахло волком и табаком, и Лиса чувствовала себя в безопасности первый раз за много лет.
Она закрыла глаза и позволила себе маленькую слабость — прижаться плечом к его плечу. Максим не отстранился.
— Спи, — сказал он тихо. — Я поведу.
— Ты тоже спи, — прошептала она. — Нам обоим надо.
— Успею. Потом. Когда всех довезу.
Лиса знала, что он не уснёт. Но она уснула — первый раз за много дней без кошмаров. И во сне ей снилось, что они с волком бегут по бесконечному полю, и нет ни охотников, ни Департамента, ни заказчиков с их живыми мишенями. Только ветер, шерсть и золотой свет трёх хвостов, вплетённый в серую волчью гриву.
На рассвете они остановились на заброшенной заправке под Пермью. Лиса вышла из кабины, размяла затёкшие ноги. Максим открыл кузов.
Три женщины сидели на свинцовых листах, укрытые старыми одеялами. Вера — серая, как рассветный туман, но живая. Нина — напряжённая, как струна, готовая защищать. Катя — маленький огонёк, который уже не вспыхивал, но тихо теплился в груди.
— Мы почти, — сказал Максим. — Ещё часов пять до Москвы. А там — распределим. Нина с Катей поедут в убежище под Тверью, там есть старый знакомый, который прячет неопытных фениксов. Вера, ты куда?
— Куда скажешь, — ответила женщина глухо. — Мне всё равно. Мой огонь погас. Я теперь только тень. Но пока моя девочка жива — я буду рядом.
Нина сжала её руку. Катя всхлипнула, уткнулась в плечо Веры.
Лиса смотрела на них и чувствовала, как что-то сжимается внутри. «Это любовь, — подумала она. — Вот такая — выгоревшая, израненная, но живая. У Веры нет огня, но она не ушла. У Нины одна жизнь, но она не сдалась. А я — я просто лиса, которая научилась доверять волку».
Максим подошёл к ней, встал рядом. Не касаясь, но близко. Она чувствовала тепло его тела через куртку.
— Мы справимся? — спросила она тихо.
— Мы уже справились, — ответил он. — А дальше — посмотрим.
— Ты про фениксов?
— Про всех. — Он помолчал. — И про нас.
Лиса подняла глаза. Он смотрел на неё — впервые не отводя взгляд, не хмурясь, не прячась за броней. В серых глазах волка было что-то новое. Неуверенное. Боящееся. Но живое.
— Не обещаю ничего, — сказал Максим. — Я не умею строить планы. Война, б**дь, охотники, заказы. Но если ты решишь остаться… — он сглотнул, и кадык его дёрнулся, — если решишь, я не прогоню.
— Я решила, — сказала Лиса, и в её голосе не было ни капли иллюзии. — Ещё тогда, на складе, когда ты кинул мне пачку сигарет.
Он усмехнулся, но усмешка вышла кривая, почти детская. И, не сказав больше ни слова, он протянул ей руку. Не для того чтобы держать. Чтобы идти дальше вместе.
Лиса взяла.
А в кузове зашевелились фениксы, и Катя вдруг спросила:
— Вер, а кицунэ и волки могут быть вместе?
Вера посмотрела на них через щель, и её тусклые глаза на секунду блеснули.
— Могут, дочка, — сказала она тихо. — Могут. Если очень захотят. И если готовы гореть — даже когда огня почти не осталось.
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Автору на вдохновение и кофе можно закинуть тут
начало про фениксов тут:
про Курьер- Сервис тут:
продолжение будет тут: