Традиционно в мае на просторах Дзен публикуется много информации о Великой Отечественной Войне. Еще в начале мая я наивно распланировала свой график чтения, выделив первую половину мая на чтение книг о военных подвигах, а вторую часть месяца посвятить чтению развлекательной литературы и участию в двух марафонах – «Астафьев/Паустовский» на канале БиблиоЮлия и «Открой школьную вселенную: Цветаева/Ахматова», который в этом месяце курирует Анна (Аннушка и масло: книжки).
Однако повесть «Созвездие Гончих Псов» Константина Паустовского вновь вернула меня к теме второй мировой войны.
Уверенна, каждый еще с уроков истории помнит, что фашистское движение зародилось в Италии, а потом начало свое тлетворное движение по территории Европы. В своей повести Паустовский переносит читателей в 1936 год в Пиренеи, где вдали от мирской суеты расположилась обсерватория Сиерра дель Кампо. Пока старый астроном Мэро и его коллеги погружались в наблюдение за звездами, территория Испании стала ареной столкновения идеологий: фашизма, либеральной демократии, социализма, коммунизма и анархии.
«Сухой старик в сером костюме, сейсмолог Дюфур, отличавшийся изысканностью речи, первый нарушил молчание.
– Каждый из нас, – сказал он, усмехаясь, – чувствует себя в осажденной крепости с того дня, как он прибыл в обсерваторию. Мы окружены горами, где нет ни лесов, ни руды, ни угля. Нас осаждают ветры и снега. Миру нет дела до нас – и нам нет дела до мира. Люди безумствуют в долинах, но сюда им незачем подыматься. Здесь только звезды. Нельзя перелить их на орудия или добыть из них ядовитые газы. Они бесполезны для разумного человечества. Поэтому мы в безопасности. ..
Разговор прервал Дюфур. Он быстро вышел и вернулся с тонкой бумажной полоской.
– Вот, – сказал он с торжеством, – еще одно доказательство точности моего сейсмографа. Он записал за последние дни около двухсот небольших сотрясений земли. Очевидно, это и есть разрывы снарядов. Я только сейчас об этом догадался.
Астрономы наклонились над бумажной полоской. На ней карандаш вычертил изломанную линию, изображавшую колебания земной коры.
Ньюстэд провел пальцем по изломанной линии. Глаза его были прищурены, а папироса крепко зажата прокуренными выпуклыми зубами, – Ньюстэд злился.
– Каждый излом, – сказал он, – означает удар снаряда. Ваша машина, Дюфур, лучше всего записывает убийства.»
Короткий разговор в столовой обсерватории показывает циничность оторванных от социума ученых. Лишь старый Мэро был раздражен и поражен сухостью мыслей и чувств своих коллег.
Но можно ли от реальности скрыться за сухими числами и вычислениями? Конечно же нет. Жизнь всегда вносит свои коррективы и проверяет человека «на вшивость». Недалеко от обители ученых терпит крушение самолет с поэтом-французом за штурвалом. Служитель Мельпомены, как и его собратья, не смог закрыть глаза на распространение фашистской чумы, они купили оружие и аэропланы, а Фришар вызвался перебросить все это в Мадрид.
Поступок глупого человека, скажет кто-то. И будет сам глупцом.
«Это письмо отправят тебе, если я умру. Ты помнишь последний день в Бриэке, когда я уезжал, помнишь черные скалы и запах старых рыбачьих сетей? Дул очень холодный ветер с океана, и у тебя зябли маленькие милые руки. Мы были одни в нищем городке. Мы были тогда совсем одиноки с тобой, и ты была для меня не только любимой, но и матерью, сестрой, самым преданным другом.
Через час я вылетаю в Испанию. Я храню в своей памяти твои слова о том, что ты не могла бы любить ничтожного человека. Для иных людей трудно сохранить достоинство в наше время, когда низость, вооруженная пулеметами и фосгеном, начала схватку со всем лучшим, чем жило и будет жить человечество. Для иных лучше бежать на край земли и спрятаться в теплые норы, размышляя о том, что жизнь дается только раз и ее надо прожить для себя. Но во имя того, что она дается только раз, что она неповторима и замечательна, во имя этого мне легче идти навстречу опасности с открытым лицом и завоевать эту жизнь или умереть за нее, чем писать красивые слова и страдать от дурного запаха собственной совести.
Ты поймешь меня, я знаю. Я не умею утешить тебя. Я люблю землю, потому что ты живешь на ней, люблю воздух, потому что он прикасается к твоему лицу, люблю каждую травинку, на которой останавливаются твои глаза, люблю каждый твой след на сыром песке и ночную тишину, потому что тогда я слышу твое дыхание, – и вместе с тем я лечу умирать. Я почти уверен в этом.
Прощай! Ты расскажи о своем горе рыбачкам, если у тебя хватит сил рассказать. Никто лучше этих простых, рано постаревших женщин не сможет понять его, – ведь у них нет ни одной семьи, где бы не было, горя»
Выбор Фришар встряхнул обитателей обсерватории, которые казались «мертвецами, которые только притворяются живыми и спорят, говорят, едят и наблюдают звезды, как заводные куклы.» И в тот момент, когда фашистские фанатики пришли в горы за сбитым самолетом, восемь стариков встретили их праведным огнем:
«Пулемет стих. Раздался последний одинокий выстрел. Это еще стреляла Тереза. Эрве потряс ее за плечо. На дороге видно было всего несколько солдат, бежавших вниз. Они исчезли за поворотом.
Мэро бросил винтовку и выпрямился. Солнце сверкало над головой. Тишина плыла над горами. Мэро вздохнул. Воздух был напитан запахом листьев и корней.
Снова стало слышно, как ручей шумит на дне пропасти. Амфитеатр гор, залитых солнцем, сверкал и переливался красками поздней осени, и Мэро улыбнулся. Он знал: у него есть дочь где-то там, в Бриэке, есть родная душа в этом мире, есть друзья – астрономы, старые, но храбрые люди. Он чувствовал себя так, будто только что завоевал право на жизнь, на обладание всем миром, шумевшим внизу, в когда-то чуждых долинах.»