Казанская шапка – одна из главных царских регалий России, однако её происхождение остаётся предметом споров. В первой части исследования А. В. Лаврентьев анализирует духовную грамоту Ивана Грозного, описи казны XVII века и летописные источники, показывая, что традиционные версии о «трофейном» или «пленном» происхождении шапки не выдерживают критики. Особое внимание уделяется отсутствию наследственных венцов в мусульманской традиции и противоречиям в официальных и публицистических текстах. «Миллиард.Татар» знакомит своих читателей с текстом статьи А. В. Лаврентьева «Казанская шапка и казанские цари».
Духовная грамота Ивана Грозного и первые упоминания
Перечисляя в духовной грамоте наследие старшего сына, царевича Ивана Ивановича, Иван Грозный в числе первых упоминает «государьские» регалии. Наследник престола благословляется, во-первых, «шапкой Мономаховой... что прислал... царь Констянтин Мономах ис Царя Града» и, во-вторых, «всеми шапками царскими... что аз промыслил»¹.
Глагол «промыслить», т. е. «добыть», «стать обладателем», употребленный в завещании применительно к репрезентативным головным уборам (для изготовления был бы применен глагол «строить»²), совершенно очевидно не означает, что указанные две шапки обязательно были взяты непосредственно в Казани и Астрахани. Речь идет всего лишь о том, что их число в кремлевской казне на момент составления духовной определялось числом «царств», «промысленных», т. е. присоединенных к владениям Грозного к моменту составления завещания³. Таковых к исходу 70-х гг. XVI в. было два, Казанское и Астраханское, следовательно, и шапок, помимо Мономаховой, к моменту составления духовной также должно было быть еще две, и одна из них Казанская⁴.
Впервые репрезентативный головной убор царской казны, названный Казанской шапкой, упоминается в документах Мастерской палаты только в ноябре 1629 г. На изготовленную для первенца царской семьи, царевича Алексей Михайловича «шапочку» «окол положен соболий старый от государевы Казанские шапки»⁵. Понятно, что использование старой меховой оторочки диктовалось совсем не дефицитом соболиных мехов в царской казне (только из подарков, полученных новорожденным по случаю крещения, у Алексея Михайловича собралась собственная соболиная казна в пятьдесят «сороков»⁶), а местом Казанской шапки в ряду царских регалий. Второй по значению «венец», один из двух, переживших Смуту, Казанская шапка была использована как исходный материал для вполне символического головного убора, очевидно первого в жизни Алексея Михайловича, которому в этот момент шел всего восьмой месяц.
Опись 1682 года и версия о казанском происхождении
Обе сохранившиеся до наших дней описи государевой казны XVII в., 1642 и 1682 гг., содержат описание Казанской шапки, но если в первой головной убор — просто «шапка Казанская», то во второй это уже «шапка казанского царя Симеона»⁷. Под последним опись без сомнения имела в виду казанского хана Едигер-Магомеда, захваченного в плен при штурме города армией царя Ивана Грозного в 1552 г. и позднее крещеного в Москве под именем Симеона Касаевича.
Хотя еще один из наиболее авторитетных историков Казанского ханства, М. Г. Худяков отмечал, что «вопрос о том, существовали ли у ханов казанских какие-либо регалии, т. е. внешние признаки ханского достоинства, решить затруднительно за неимением... данных»⁸, версия описи 1682 г. о принадлежности Казанской шапки последнему суверену ханства прижилась в литературе XIX в.⁹. Поддержана она и современными исследователями¹⁰, хотя наличие такого указания в более позднем документе и отсутствие имени первого владельца «венца» в составленном ранее должно было бы вызвать очевидное недоумение.
Так или иначе, если следовать указанию описи 1682 г., то «шапку» надо признать трофеем Казанского похода, «короной» казанских ханов, выполненной до 1552 г., а местом изготовления Казань, к чему и склоняются современные казанские исследователи¹¹. Используемая в качестве иллюстрации, шапка атрибутируется еще более уверенно как «ханская корона» и «шапка казанских ханов»¹².
Московская и «восстановленная» версии
С другой стороны, высказывалось мнение о московском происхождении «венца» и, следовательно, создании его после 1552 г. Шапка была изготовлена либо для царя Ивана Грозного, либо того же Едигер-Магомеда — Симеона Касаевича татарскими мастерами, прибывшими в Москву с ханом в качестве военнопленных¹³. В связи с этим, правда, необходимо отметить одну особенность состава мастеров, обслуживавших царский двор: при общем достаточно высоком проценте иностранцев в XVII в. среди них нет ни одного мастера-мусульманина или «новокрещена» из мусульман¹⁴. Вряд ли ситуация была иной в предыдущем столетии. Вопрос о пленных казанцах в Москве будет рассмотрен ниже.
Существует и иная «московская» версия происхождения Казанской шапки. «Венец» появился на свет много позднее «Казанского взятия», на рубеже XVI–XVII вв., нынешняя же Казанская шапка была «восстановлена» взамен утерянной в Смуту в 1613 г. для коронации первого Романова, Михаила Федоровича¹⁵. Почему, однако, его изготовили полвека спустя после завоевания Казанского ханства, автор не объясняет, равно как совершенно неясно, какую роль должна была играть Казанская шапка в «действе» 14 июня 1613 г.: в Чине венчания на царство царя Михаила Федоровича фигурирует одна «царская шапка», и это шапка Мономаха, единственный из царских венцов, участвующий в церемониях «поставлений» XVI–XVII вв.¹⁶.
Таким образом, ни место, ни время появления на свет почетной царской регалии нельзя считать окончательно установленными.
Два ключевых вопроса: статус венца и наличие плена
Как представляется, существуют вопросы, вообще не затронутые в исследованиях, ответ на которые способен в определенной мере пролить свет на ее происхождение.
Первый касается статуса «венца», символа одного из наиболее почетных владений российских царей. Если Казанская шапка действительно казанская по месту изготовления, то при ханском дворе до присоединения к России она должна была бы играть ту же роль репрезентативного наследственного головного убора.
Второй — о наличии в Москве после 1552 г. казанских «плена» и ханской «казны». На самом деле, в качестве трофея шапка могла попасть в Москву только в составе захваченной победителями сокровищницы «казанских царей», быть же изготовленной в Москве казанскими ювелирами — в том случае, если таковые имелись в числе военнопленных Казанского похода.
Наследственные символы власти в мусульманских государствах
Первый из вопросов, о статусе «венца» в Казани, должен быть сформулирован иначе: мог ли вообще подобный наследственный репрезентативный головной убор существовать при ханском дворе. В придворных обрядах мусульманских суверенов наследственные «венцы» не упоминаются вовсе. Возможно, последнее было связано с фундаментальными положениями исламского права, согласно которым «не существовало ни закона, ни правила, регулирующего наследование трона». Согласно, например, старым турецким понятиям, «назначение правителя — в руках Бога и, таким образом, иметь твердый закон наследования... означает противиться воле Бога»¹⁷.
В тюркских и монгольских государствах евразийских степей хан, в отличие от европейских монархий, не получал власть по наследству, а избирался племенной элитой. Идентичная клановая система выборов ханов существовала и в независимом Казанском ханстве, и в вассальном Москве Касимовском царстве, и в Ногайской орде; сохранилась она и в Крыму после установления над Бахчисараем вассалитета Порты¹⁸.
В Турецкой империи при смене на троне султана никакие наследственные символы власти в церемониях не фигурируют¹⁹. В Крыму утверждение нового хана сопровождалось присылкой от султана в Бахчисарай символов подтверждения власти вассала, «почетной шубы, сабли и собольей шапки», а также знамени, литавр и т. п.²⁰, судя по всему, каждый раз новых. Такого же правила и близкого набора «поминков» придерживались и российские государи при «посажении» в Касимове вассальных «царей»²¹.
Сам обряд «поставления», одинаковый и в Бахчисарае, и в Касимове, и в Ногайской орде, был незатейлив и сводился к подниманию высшими государственными чинами нового хана на ковре («поднятии на епанче или на полсти мурзам и сеитом по их... закону»)²². Как видим, и здесь головной убор как символ власти неизвестен.
Сложности с «казной» и «пленом» 1552 года
Сложнее выглядит второй вопрос, о «казне» и «плене» 1552 г.
В разрядах Казанского похода, единственном документальном источнике «взятия», при описании штурма города и пленения Едигер-Магомеда о «царской казне» ничего не говорится, хотя и отмечается, что «во граде... государевы ратные люди многое безчисленное богатество взяша»²³.
Историко-литературные сочинения о «казанском взятии» трактуют сюжет противоречиво.
«Казанская история» и «Степенная книга» как публицистика
«Казанская история» рассказывает о вывозе некоей «казны» в Москву, но ранее, в 1551 г., что не помешало Ивану Грозному год спустя после осады и штурма обнаружить в городе еще одну «казну», переписать и опечатать ее²⁴.
Идет ли речь о ханской казне, или просто о «бесчисленном богатестве», как охарактеризованы трофеи в разрядных книгах, из текста «Казанской истории» неясно. О дальнейшей судьбе «казны» повесть умалчивает.
Литературно-публицистический памятник с сильным элементом беллетристики, «Казанская история» далеко не во всем находит подтверждение в исторических сочинениях и документах²⁵. Применительно к интересующему нас известию о «казне» Г. З. Кунцевич отметил отсутствие параллелей этому известию в русских летописях, констатировав, что «сюжет неясен»²⁶. В любом случае ни «шапки», ни «венцы» здесь не упоминаются.
«Степенная книга царского родословия», в отличие от «Казанской истории», наоборот, казалось, абсолютно конкретна. Кроме самого «Едигера царя» в руки победителей в Казани попали «сокровища царская (Едигер-Магомеда. — А. Л.) ... Венец... царский и жезл и знамя царей Казанских и прочая царская орудия в руце благочестивому царю (Ивану Грозному. — А. Л.) Богом переданы быша»²⁷.
Высказывалось мнение, что указанный текст «совершенно ясно указывает на внешние знаки ханского достоинства», существовавшие у ханов до 1552 г.²⁸. Однако это, как кажется, прямое указание на «казанские корни» «шапки» не может быть принято. Составление «Степенной книги» относится к более позднему времени, 1563 г., а сам памятник, как и «Казанская история», в первую очередь произведение политической публицистики, весьма вольно обращается с фактами. По словам исследователя «Степенной книги» П. Г. Васенко, «исторический элемент» в изложении событий «играет... лишь второстепенную, так сказать, служебную роль»²⁹.
И «венец», и «жезл», и неясное «знамя», равно как и таинственные «орудия» — скорее всего лишь риторические символы покорения Казани, но никак не реальные предметы. Равным образом, рассказ «Казанской истории» о том, что при крещении Едигер-Магомеда Грозный якобы «повеле... его... облещи в ризы своя царския и венец возложити на его главу»³⁰, не более чем публицистическая формула, означающая признание московским царем равновеликого собственному статуса казанского «брата». Достаточно вспомнить, что в мае 1682 г., во время стрелецкого бунта, брат царицы, боярин И. К. Нарышкин поплатился жизнью только за слух о том, что надевал на себя царские регалии³¹.
Официальная позиция «Летописца начала царства»
Совершенно иначе и, главное, конкретнее интересующий нас сюжет изложен в официальном историческом сочинении, «Летописце начала царства».
Составленный вскоре после присоединения Казани при участии одного из творцов восточной внешней политики Ивана Грозного, царского фаворита А. Ф. Адашева³², «Летописец начала царства» создавался в органах управления государственной казной, где о казанских трофеях, естественно, не могли не знать³³. Его известия прочно вошли в русское летописание XVI в. как официальный рассказ о присоединении Казани³⁴.
В главе «О взятии Казанского царства Едигер Магмета» говорится о том, что по завершении штурма города, в ходе которого погибло все мужское население, «царь (Иван Грозный. — А. Л.)... многия сокровища Казанския велел всему своему воинству имати. На собя же... не велел имати ни единыя медницы, ни плену, токмо единаго царя Едигер Магмета и знамена царские и пушки градские, вся же сокровища Казанская, жены их и дети велел своему воинству имати»³⁵.
Таким образом, официальный летописный памятник, современный событиям, в принципе отрицает факт поступления в царскую сокровищницу ханской «казны», в которой должна была бы находиться и Казанская шапка. Показательно, кстати, что во время триумфального въезда царя-победителя в Москву, первой такого рода публичной церемонии в истории «государева двора», демонстрировалась только «шапка Мономаха»³⁶, и, будь среди трофеев «взятия» «шапка Казанская», она несомненно была бы предъявлена победителями.
Из того же официального летописного рассказа следует, что казанского «плена» и соответственно ханских ювелиров в Москве после «взятия» тоже быть не могло.
Продолжение следует
Лаврентьев А. В. Казанская шапка и казанские цари // Анфологион.
Власть, общество, культура в славянском мире в Средние века.
К 70-летию Бориса Николаевича Флори. (Славяне и их соседи. Вып. 12.) М., 2008. С. 99–117.
Подробнее: https://milliard.tatar/news/kazanskaya-sapka-i-kazanskie-cari-kak-poyavilas-odna-iz-glavnyx-carskix-regalii-rossii-9747