– Ты сильно будешь ругаться?
Виталий стоял в дверях. Куртку не снял, кроссовки не скинул. Улыбался – щурился, как всегда, когда хотел обезоружить.
Я поставила сковородку на плиту. Повернулась.
– Что натворил?
– Я купил мотоцикл. В рассрочку. По двадцать тысяч в месяц, десять месяцев.
Пять лет вместе. Три года под одной крышей. Не расписаны – после первого развода я зареклась. Аня тогда была восьмилетней, я выходила из суда с ребёнком, чемоданом и ипотекой. С тех пор – ни одной подписи в загсе. Но бюджет – общий. Планы – общие. И квартира – моя, купленная ещё до Виталия.
– Двести тысяч, – сказала я. – На мотоцикл. При незаконченном ремонте и дырявой крыше на даче. Мы же договаривались – раньше осени никакого мотоцикла.
Он закатил рукава. Это у него привычка такая – когда готовится оправдываться, всегда закатывает рукава, будто к работе.
– Ну, подвернулся вариант. Такую модель потом не найдёшь. И рассрочка без процентов. Я же из своих буду платить.
– Из своих? – я подошла ближе. – У нас двести тысяч на троих. Сто – твоих. Сто – моих. Из этих двухсот уходит больше ста на обязательное. Какие «свои»?
– Ну, значит, где-то ужмусь.
– Где? Мы в прошлом месяце на отпуск потратили сто двадцать тысяч. Ты сам выбрал отель. Ты сам заказал экскурсию. Мы только вернулись – и двести тысяч на мотоцикл?
Он дёрнул плечом.
– Я полгода тебе говорил. Ты не слушала.
– Я слушала. Я сказала – сначала ремонт, потом дача, потом посмотрим. И ты кивал. «Да-да, конечно, раньше осени».
– Потому что ты неадекватно реагируешь, – сказал он спокойно. – Вот как сейчас. Поэтому и не сказал заранее. С тобой невозможно обсуждать.
Я замерла. Неадекватно. Это слово он доставал каждый раз, когда не хотел объясняться. Удобное слово. Короткое. Ставит крышку на любой разговор.
– Ты поступил подло, – сказала я тихо. – За спиной. И ещё виноватой меня делаешь.
– Ну начинается, – он развернулся. – Я к Лёхе.
Хлопнула входная дверь. Я стояла на кухне. Капуста на сковородке пригорела. Запах горелого масла поплыл по квартире.
Аня, дочь, пятнадцать лет, выглянула из комнаты.
– Мам, ты чего? Горит что-то.
– Сковородка, – я выключила плиту. – Ничего. Иди уроки делай.
Она посмотрела на меня. Ушла.
А я села за стол и стала считать. В голове. Медленно, по пунктам, как привыкла ещё после развода, когда каждая тысяча была на счету.
Ипотека – двадцать восемь тысяч. Коммуналка – девять с половиной. Продукты – двадцать пять. Школа Ани: репетитор по математике – пять тысяч, секция по плаванию – четыре, форма, взносы – три. Итого школа – двенадцать. Бензин, проезд – восемь. Дача в сезон – пятнадцать. Бытовые мелочи: химия, лампочки, фильтры – семь.
Сто четыре с половиной тысячи в месяц. Обязательных. Без которых жизнь не крутится. Остаток – на троих – девяносто пять с половиной. Одежда, лекарства, отложить. И вот из этого остатка – двадцать теперь уходит на его мотоцикл.
Я знала все эти цифры наизусть. После первого развода, когда осталась одна с ребёнком и ипотекой, научилась считать так, что каждый рубль стоял перед глазами.
Спать он пришёл в час ночи. Пахло пивом и чужим табаком. Я не спала, но притворилась. Он лёг. Через минуту захрапел.
***
Через девять дней я нашла в его рюкзаке чек. Он оставил рюкзак в коридоре, и из бокового кармана торчал край бумаги.
Шлем – девять тысяч. Перчатки – три с половиной. Куртка кожаная, мотоциклетная – пятнадцать. Итого – двадцать семь с половиной тысяч. Оплачено картой. Его картой, но деньги-то из общего котла.
Я аккуратно сложила чек. Положила обратно. И ничего не сказала.
Вечером Виталий сидел на кухне, листал телефон. Довольный. На экране – мотоциклы, форумы, маршруты.
– Ты экипировку купил? – спросила я.
Он не поднял голову.
– Угу.
– За сколько?
Пауза. Он всё-таки посмотрел.
– Ну, тысяч двадцать пять.
– Двадцать семь с половиной, – сказала я. – Чек из рюкзака торчал.
– Ты рылась в моих вещах?
– Он сам вывалился. Рыться не пришлось.
Он встал.
– Регина, это мои деньги.
– У нас общий бюджет. Ты сам это предложил три года назад. Помнишь? «Давай вместе, как семья».
– Ну и что, я не могу потратить на себя?
– Можешь. Но скажи. Обсуди. За две недели – двести двадцать семь тысяч. Без единого слова. Это не «потратить на себя». Это – плевок.
Он хлопнул ладонью по столу.
– Я тебе что, отчитываться должен? Ты мне не жена!
Тишина. Он понял, что сказал. Я видела, как дёрнулся кадык.
– Правильно, – сказала я. – Не жена. Я специально не расписываюсь. Чтобы в любой момент можно было встать и уйти. Помни об этом.
Он ушёл в комнату.
В субботу заявил, что вечером приедут ребята. Лёха, Стас. С байкерского клуба. Посидеть, пиво, закуски.
– Закуски какие? – спросила я.
– Ну, нарезку какую-нибудь. Сыр, колбаску. Купи, пожалуйста. Ты же лучше выбираешь.
Я посмотрела на него. Пять лет вместе, и он до сих пор говорит «купи, пожалуйста» так, будто это ничего не стоит. Будто деньги появляются из воздуха.
– Сыр – тысяча двести. Колбаса – восемьсот. Хлеб, оливки, овощи – шестьсот. Пиво – тысяча двести. Итого – три тысячи восемьсот. На твоих гостей. Которых ты тоже не обсудил.
Он посмотрел на меня, как на инопланетянку.
– Ты серьёзно? Считаешь копейки на пиво с друзьями? Нормальные люди так не делают.
– Нормальные люди не покупают мотоциклы за спиной. Хочешь гостей – покупай сам.
Он ушёл в магазин. Привёз два пакета. Ребята приехали к семи. Три мотоцикла стояли у подъезда. На кухне – хохот, музыка с телефона, звон бутылок.
Я ушла к Ане. Мы закрыли дверь, включили фильм на ноутбуке. Она смотрела, я – делала вид.
Наутро кухня выглядела так, будто через неё прошёл товарный поезд. Пивные лужи на полу. Грязная посуда горой в раковине. Окурки на балконе – хотя мы договаривались не курить в квартире. Кольцо от мокрого стакана на деревянном столе, который я покрывала лаком своими руками.
Убирала полтора часа. Полтора часа воскресного утра вместо завтрака с дочерью.
Виталий вышел в одиннадцать. Потянулся, зевнул.
– О, убралась уже? Спасибо, зай.
Я стояла с тряпкой в руке. Пальцы побелели.
– Пожалуйста, – сказала я.
Вечером, когда Аня уснула, я села на кухне. Одна. И снова считала. Экипировка – двадцать семь с половиной. Посиделки – он купил сам, ладно. Но кухню после его друзей драила я. Полтора часа. И кольцо на столе, которое уже не отполировать.
Двести двадцать семь с половиной тысяч за три недели. Плюс моё время. Плюс мои нервы.
***
Звонок раздался в среду, около семи вечера. Я резала салат. На экране – «Клавдия Петровна». Мать Виталия. Звонит раз в месяц, спросить «как Виталик» и рассказать, какой у неё замечательный сын.
– Регина, здравствуй. Я тут решила приехать в субботу. Виталий сказал, у вас на даче всё руки не доходят, надо помочь.
Он ей позвонил. Пожаловался. И не предупредил меня. Опять.
– Клавдия Петровна, – сказала я, – мы не планировали гостей.
– Какие гости? Я мать! Я помогать еду.
Виталий зашёл на кухню. Увидел телефон в моей руке. Всё понял.
– Ну мама приедет, что такого? – сказал он тихо. – Она же помогать хочет.
Она приехала в субботу к десяти. Невысокая, полная, с причёской, которую не менял ни один парикмахер за тридцать лет. Привезла банку варенья и мнение обо всём.
Села на кухне. Я поставила чайник. Она оглядела стены, потолок, раковину.
– Плитка до сих пор не положена? Полтора года, Регина. Неужели нельзя мастера найти?
– Мастер стоит денег, Клавдия Петровна. А деньги ушли на мотоцикл.
Виталий из коридора:
– Мам, не обращай внимания.
Клавдия Петровна повернулась ко мне.
– Виталий мне рассказал. Молодец какой – мотоцикл купил. Мужчина должен иметь увлечения. Мой покойный муж, Царствие Небесное, тоже любил технику. А ты, Регина, радуйся, что такой мужик рядом. Другие бы на его месте давно ушли – с твоим-то характером.
Я сжала край кружки. Горячий фарфор обжёг пальцы.
– Клавдия Петровна. Вы же знаете, что Виталий вам за последний год перевёл девяносто тысяч? Три раза по тридцать. В марте, в июне, в октябре. Мне он об этом не сказал ни слова. Я случайно увидела историю переводов, когда платила коммуналку с его телефона – он сам попросил.
Она моргнула. Чашка замерла на полпути ко рту.
– Мне сын помогает, и что? Имеет право!
Виталий вошёл на кухню. Остановился в дверном проёме.
– Регина. Ты что делаешь?
– Рассказываю, сколько денег из общего бюджета ушло без моего ведома. Мотоцикл – двести. Экипировка – двадцать семь с половиной. Переводы маме – девяносто. Итого – триста семнадцать с половиной тысяч за год.
– Это его деньги! – Клавдия Петровна поставила чашку на блюдце с таким звуком, будто хотела расколоть. – Он их заработал!
– Он зарабатывает сто тысяч, – сказала я. – Из них платит ипотеку и коммуналку – тридцать семь с половиной. Все остальные расходы – на мне. Продукты, школа, дача, быт – шестьдесят семь тысяч в месяц. Из моих ста. У меня остаётся тридцать три. У него – шестьдесят два с половиной. Из которых он тайно тратит на мотоциклы и переводы. Это не «помощь маме». Это решения за мой счёт, потому что я покрываю всё остальное.
Виталий сжал челюсти. Желваки ходили ходуном.
– Ты считаешь каждую копейку.
– Кто-то должен, – ответила я. – Потому что ты не считаешь вообще ничего.
Клавдия Петровна встала. Губы тряслись.
– Виталий. Если она так с тобой разговаривает – собирай вещи и ко мне. Я не буду смотреть, как мой сын унижается.
Она ушла через двадцать минут. Варенье осталось на столе. Перед дверью обернулась:
– Виталий, ты всегда знаешь, где твой дом.
Дверь закрылась. Виталий стоял в коридоре. Я – на кухне.
Сердце колотилось где-то под горлом, но руки были спокойные.
Аня выглянула из комнаты.
– Мам, она уехала?
– Уехала.
– Я слышала всё. Ты молодец.
Я обняла её. Прижала к себе. Она единственная, кому не нужно объяснять.
Но я знала – это не конец. Клавдия Петровна позвонит. Виталий промолчит день-два, а потом выдаст: «ты унизила меня при матери». Всё это уже было. Только суммы раньше были меньше.
***
Последняя капля упала через неделю. На даче.
Мы приехали в пятницу вечером – я, Виталий и Аня. Суббота была спокойная: я работала на грядках, Аня красила забор, Виталий чинил крыльцо. Нормальный день. Почти как раньше.
Вечером жарили сосиски на старом мангале. Аня смеялась, показывала видео с телефона. Виталий подкладывал мне кусок хлеба с горчицей – он знает, что я люблю. Я сидела, смотрела на них и думала – может, всё устаканится. Может, он понял. Может, эта история с мотоциклом – ошибка, которую он сам осознал, просто не умеет сказать вслух.
В воскресенье утром я услышала рёв моторов. Два мотоцикла. Лёха и Стас. Они подъехали к калитке, и Лёха крикнул:
– Открывай!
Виталий открыл калитку. И они заехали. На мотоциклах. Через двор. По грядкам.
Я стояла на крыльце с лейкой в руке. И смотрела, как колёса проезжают по рассаде. По помидорам, которые я высаживала в мае. По огурцам, которые уже завязались. По кабачкам, которые я поливала каждые два дня и пропалывала на коленях.
Три ряда. Борозды от шин в чернозёме. Сломанные стебли. Растоптанные листья.
– Ой, сорян, – Лёха снял шлем. – Мы думали, тут проезд.
Виталий слез с крыльца. Посмотрел на грядки. Пожал плечами.
– Ну, подумаешь. Пересадишь. Ещё вырастут.
Подумаешь. Пересадишь. Три месяца работы. Два мешка удобрений по тысяче двести. Рассада – три с половиной тысячи. Плёнка, колышки, подвязки – восемьсот. Вода, бензин для насоса – ещё тысяча. Семь тысяч семьсот рублей и тридцать с лишним часов моего труда. Мои колени, моя спина, каждое воскресенье с мая.
– Шашлык будем? – спросил Стас. – Мы мясо не привезли, но скинемся!
Не скинулись. Виталий открыл холодильник. Достал мясо, которое я замариновала накануне. Два килограмма свиной шейки. Тысяча восемьсот за килограмм. Три тысячи шестьсот. Плюс маринад, специи, лук – ещё рублей четыреста.
Я стояла на крыльце. Лейка в руке. Вода капала на доски. Смотрела, как они разжигают мангал, как Виталий нанизывает мясо на шампуры, как Лёха хлопает его по плечу, как Стас открывает пиво – своё, хоть на этом спасибо.
Мотоцикл Виталия стоял у забора, на солнце. Блестел хромом. Рядом – раздавленный куст помидоров.
Руки тряслись. Не от злости – от ясности. Я вдруг увидела всё разом: полгода обещаний, грядки под колёсами, мясо из холодильника, «ты неадекватно реагируешь», «ты не жена», «подумаешь, пересадишь».
Я поставила лейку. Вытерла руки о джинсы. Сделала глубокий вдох.
– Виталий. Подойди сюда.
Он поднял голову от мангала. Шампур в руке, фартук, улыбка.
– Чего, зай?
– Подойди. И друзья пусть послушают.
Улыбка слетела. Он подошёл. Лёха и Стас остались у мангала, но повернулись.
– Из наших двухсот тысяч дохода ты платишь тридцать семь с половиной – ипотеку и коммуналку, – сказала я. Голос ровный. Я эти цифры знала лучше собственного имени. – Всё остальное – я. Продукты, школа, дача, быт – шестьдесят семь тысяч. У меня остаётся тридцать три тысячи на жизнь. У тебя – шестьдесят два с половиной.
Лёха отвёл взгляд. Стас уставился в своё пиво. Виталий стоял красный до ушей.
– Регина, прекрати. Не здесь. Не при людях.
– Нет. Именно здесь. Ты при друзьях красуешься на мотоцикле – при друзьях и послушай. За последний год из твоих шестидесяти двух ушло: рассрочка – двадцать в месяц. Экипировка – двадцать семь с половиной. Маме – девяносто тысяч тремя переводами. Сегодня – моё мясо на четыре тысячи. Мои грядки, которые раздавили ваши мотоциклы – семь тысяч семьсот за сезон. И ни один из этих расходов ты со мной не обсудил. Ни один. За весь год.
Виталий сглотнул.
– Ты серьёзно? При моих друзьях?
– Ты при всех катаешься – я при всех считаю. Всё честно.
Я сделала шаг вперёд.
– С завтрашнего дня у нас раздельный бюджет. Ты переводишь мне пятьдесят две тысячи двести пятьдесят рублей – ровно половину обязательных расходов. Каждый месяц. Первого числа. Остальное – трать куда хочешь. Мотоциклы, экипировка, друзья, мама – твоё дело. Но из моих денег – ни копейки. И из моего холодильника – ни куска.
Тишина. Слышно, как потрескивают угли.
Лёха встал первым.
– Слушай, мы, наверное, поедем. У меня там дела.
Стас поднялся следом. Поставил бутылку на скамейку. Они ушли к мотоциклам молча. Завели моторы. Выехали через калитку – по дорожке, не по грядкам.
Виталий стоял посреди двора. Один. С шампуром в руке. Мясо уже подгорало. Дым шёл столбом, но он не двигался. Стоял и смотрел на калитку, через которую уехали его друзья.
Я повернулась и зашла в дом. Закрыла дверь. Прислонилась спиной к косяку. Выдохнула. В висках стучало. Но внутри – тихо. Впервые за полгода – тихо. Будто из комнаты вынесли что-то тяжёлое и стало наконец можно дышать.
Аня сидела на диване с книжкой. Подняла глаза.
– Мам. Я всё слышала через окно.
– Я знаю.
– Он будет злиться.
– Будет.
Она помолчала.
– Всё равно правильно.
Я села рядом. Она положила голову мне на плечо. За окном Виталий снимал мясо с шампуров. Один. Мотоцикл стоял у забора, и хром уже не блестел – солнце ушло за облака.
Вечером он зашёл в дом. Молча. Собрал мангал. Не сказал ни слова. Ночью лёг на край кровати, спиной ко мне. Я лежала и смотрела в потолок. Цифры кружились перед глазами, но уже не давили. Они были сказаны. Вслух. При свидетелях.
***
Прошло три недели.
Виталий перевёл пятьдесят две тысячи двести пятьдесят рублей. Ровно. Копейка в копейку. Первого числа, как я сказала.
Ходит мрачный. Разговаривает короткими фразами. «Да». «Нет». «Буду поздно». Мотоцикл стоит во дворе, накрытый чехлом. Ездит на нём на работу, но по вечерам не катается. Друзья не приезжают. Ни Лёха, ни Стас. Видимо, после того дня на даче – неловко.
Клавдия Петровна звонит каждую неделю. Виталий выходит на балкон, говорит тихо. Один раз я случайно услышала: «Мам, она торгашка. Считает каждый рубль. Бухгалтерию мне при пацанах устроила».
Римма на работе, единственная, кому я рассказала, покачала головой.
– Правильно сделала. Но при друзьях – жёстко. Он тебе этого долго не простит.
Может, и не простит. Может, соберёт вещи и к маме. Не знаю. И не уверена, что боюсь этого.
Ремонт сдвинулся. На прошлой неделе плиточник наконец начал ванную. Из моих денег. Без согласований, без его «подвернулся вариант». Потому что согласовывать больше не с кем – у каждого свой бюджет, свои решения, своя ответственность.
А цифры по-прежнему стоят у меня в голове. Каждая. До копейки. Только теперь Виталий тоже их знает.
Я тогда на даче слишком жёстко поступила? Или правильно сделала?