Эту невероятную историю поведал мне однажды старый таёжный охотник. Познакомились мы с ним совершенно случайно, на одной глухой таёжной речушке, куда я временами выбираюсь порыбачить и отдохнуть душой от вечной городской суеты и шума. Место там было поистине дикое, заповедное — на многие десятки километров вокруг лишь одна непроходимая, дремучая тайга, да изредка мелькнёт среди кедрачей осторожный зверь. Редко кого можно было встретить в этакой глухомани. Добраться до той реки можно было только пешком, по разбитой лесовозной колее, а на машине — лишь в сухую погоду; в иную пору там и трактор-то вяз по самые мосты. Вот там, на берегу таёжной реки, мы с Алексеем и встретились, да разговорились у костерка. Несмотря на изрядную разницу в возрасте, мы быстро нашли общий язык — оба бредили таёжной рыбалкой, любили этот суровый край. Однако, как выяснилось, Алексей был ещё и профессиональным охотником-промысловиком, но уже лет десять как вышел на заслуженный отдых. На охоту он теперь не ходит — здоровье, говорит, уж не то, да и ноги шалят. Вот только на рыбалку иногда выбирается, тянет его на природу, отдохнуть душой, подышать вольным воздухом. Вот тогда-то, сидя в тишине у потрескивающего таёжного костра, Алексей и поведал мне свою удивительную, почти мистическую историю.
Сам Алексей родом был не из этих мест, родился и вырос он в далёкой Карелии, среди скалистых берегов и прозрачных озёр. Охотничье ремесло познал рано, лет с четырнадцати, — отец его был потомственным охотником и сызмальства брал парнишку с собой в лес. В Забайкалье же Алексей попал по воле судьбы: служил здесь срочную, встретил свою будущую супругу, да так и остался на этой щедрой, но суровой земле. Первое время молодые жили в городе, а потом, по семейным обстоятельствам, переехали в небольшой таёжный поселок к родителям жены. Жена его была поздним ребёнком, «отхоньчиком», как по-местному ласково называют самого младшего в семье. Старики к тому времени были уже в преклонном возрасте, часто болели, вот и пришлось перебираться поближе к ним, чтобы уход был должный. Алексей устроился работать охотником-промысловиком — дело было привычное, знакомое с детства до последней мелочи.
А тот самый удивительный случай, о котором он мне поведал, произошёл с ним в третий сезон его промысла. Дело было глубокой осенью. На свой участок Алексей и его наставник, старый опытный охотник Степан Федотыч, обычно заезжали на лодках по большой воде, пока река не встала. Но в ту осень Алексею пришлось срочно уехать на родину — заболел отец, и он, бросив все дела, помчался в Карелию. Вернулся он только через две недели, когда Степан Федотыч уже вовсю хозяйничал на участке один. Пришлось добираться до зимовья самостоятельно. Отправился Алексей в путь ранним утром, надеялся засветло успеть к избушке. Осеннее небо было совершенно чистым, светило нежаркое солнце, и не было даже намёка на непогоду. Лодка резво бежала по реке, рассекая форштевнем свинцовую воду. Алексей проплыл уже больше половины пути, до стана оставалось совсем немного, каких-то пара часов ходу, и он будет на месте. Но, как это часто бывает в тайге, погода переменилась в одночасье. Внезапно задул резкий, пронизывающий ветер, небо за считанные минуты затянуло низкими, косматыми тучами, начал накрапывать противный, мелкий дождик. А тут ещё и мотор, как назло, зачихал, забарахлил, пару раз дёрнулся и вскоре совсем заглох. Всё одно к одному. Алексей понимал: до избушки ему засветло уже не добраться, не успеет. Ночь в это время года вступает в свои права быстро, по-хозяйски. Нужно было срочно пристать к берегу и искать хоть какое-нибудь прибежище, пока дождь не разошёлся в полную силу.
Выбрав более-менее подходящее место, где берег был не слишком крут, он причалил, крепко привязал лодку к старой лиственнице и ступил на мокрую землю. Его верные лайки — суетливый Соболь и степенная Умка — тут же выпрыгнули на берег и умчались изучать окрестности, но за них он не переживал: собаки умные, набегаются и вернутся. Алексей поднялся по скользкому глинистому откосу и внимательно осмотрелся. Вокруг стеной стояла непроходимая, угрюмая тайга. Любил он смотреть на эти бескрайние просторы, будто впервые их видел. Да так оно, по сути, и было: в разное время дня и в разную погоду всё это смотрелось совершенно по-разному. Особенно сейчас, в пасмурных, тяжёлых сумерках, природа казалась особенно величественной и немного пугающей. Все эти дальние сопки и распадки, укутанные пеленой дождя, наливались какой-то щемящей душу, густой синью. Волнами чернели на горизонте хребты с вековыми кедрачами, и всегда, с самого детства, казалось Алексею, что именно там, в той далёкой, манящей тайге, должны таиться богатейшие угодья, полные соболем и другим зверьём. Но он-то уже знал, что это всего лишь обман зрения, извечная иллюзия тайги. Зайдёшь на те дальние, так манящие хребты, глянешь в обратную сторону — и всё будет видеться точно так же.
Вдруг где-то впереди, в сыром ельнике, заливисто залаял Соболь. Но лаял пёс как-то странно, без обычного охотничьего азарта, без той звонкой требовательности, с какой он облаивал белку или соболя. Скорее настороженно и даже немного тревожно. Алексей, поправив на плече карабин, поспешил на лай. Собака крутилась у едва заметной, почти заросшей тропы, которая терялась в густом, тёмном ельнике. Раздвинув мокрые лапы елей, Алексей замер от удивления: в самой чаще, словно притаившись, стояла небольшая таёжная избушка. Видно было, что строение очень старое, вросшее в землю, простояло тут, должно быть, не один десяток лет. Но, несмотря на свой ветхий вид, и крыша, и стены, и двери зимовья были на удивление целы. Конечно, Алексей обрадовался несказанно: всё лучше переночевать в сухости и относительном тепле, чем жаться под холодным дождём на берегу или, рискуя жизнью, плыть ночью по реке в кромешной тьме. Стены были добротные, дверь и маленькое оконце не тронуты, да и зимовье, несмотря на свою ветхость, судя по отсутствию характерных следов когтей, медведями ни разу не посещалось — переживать, казалось бы, не о чем. Только вот одно было странно. Когда они раньше проплывали мимо со Степаном Федотычем, наставник называл это место Змеиной скалой. Скала действительно виднелась совсем рядом, чуть выше по реке, мрачно нависая над водой. Но вот про это старое зимовье Степан Федотыч ни разу даже не обмолвился, хотя всегда с охотой рассказывал Алексею обо всех таёжных избушках: где и какие стоят, кто их ставил, кого добрым словом помянуть, а кого и лихом. А тут — ни слова.
Внутри избушки тоже ничего особенного не было. Один широкий лежак, сколоченный из грубых плах, небольшой щелястый столик у затянутого мутным пузырём окна. На столике сиротливо стоял небольшой огарок свечи, а на покосившейся полке темнело несколько берестяных туесков. Но ни вещей хозяина избушки, ни каких-либо иных предметов, какие обычно держат в зимовьях охотники — ни старого капкана, ни мотка верёвки — больше ничего не было. Да и видно было, что избушку уже очень давно никто не посещал. Дрова, лежащие горкой у печи, и те давно почернели от времени и сырости. Алексей не один десяток раз ночевал в тайге, в самых разных избушках, и никогда никаких странностей не замечал. Но тут, когда он ходил к лодке за припасами, его вдруг словно током пронзило — он отчётливо почувствовал на себе чей-то пронзительный, тяжёлый взгляд. Ощущение было таким явственным, что он даже обернулся и долго всматривался в тёмную стену леса. Но он не придал этому особого значения. Такое часто бывает в тайге: какая-нибудь любопытная зверушка внимательно наблюдает за тобой из чащи, а ты её не видишь, лишь взгляд на себе чувствуешь. Но вокруг было всё тихо и спокойно. Соболь с Умкой носились вокруг зимовья, оглашая окрестности заливистым лаем, а чужого человека или подошедшего близко зверя они бы сразу учуяли за версту.
Наступила ночь — глухая, чёрная, без звёзд. Алексей лежал на лежаке, укрывшись штормовкой, и никак не мог понять, отчего же он, смертельно уставший от трудного дня, обычно мгновенно засыпавший в любой избушке, сейчас мается и не может сомкнуть глаз. Он ворочался с боку на бок, невольно прислушиваясь к таёжным звукам за стеной. Казалось, будто кто-то стоит у самого порога. Он как будто кожей чувствовал чьё-то незримое присутствие. Но вокруг было тихо и спокойно. Собаки свернулись калачиками у печки и мирно посапывали. Только тайга вокруг зимовья тревожно шумела под порывами осеннего ветра кронами вековых сосен и елей. Только под самое утро Алексею наконец удалось забыться тяжёлым, вязким сном.
Проснулся он рано, когда серый рассвет едва пробился сквозь мутное оконце. Спал он совсем мало, но чувствовал себя на удивление вполне отдохнувшим. Быстро собрав нехитрые пожитки, он уже было собрался уходить, как вдруг заметил, что на столике, возле огарка свечи, лежит какой-то пожелтевший от времени, почти коричневый листочек бумаги, а на нём проступают едва заметные, выцветшие буквы. Алексей замер. Как он мог не заметить его раньше? Ведь он точно, с полной уверенностью помнил и мог поклясться, что ещё вчера вечером, когда ставил на стол кружку, никакого листочка на этом столике и в помине не было. С дрожью в пальцах он взял ветхий листок и, напрягая зрение, с большим трудом разобрал едва видимые, словно призрачные слова. На листке корявым, старинным почерком было начертано: «Поставь свечку за упокой души невинно убиенному рабу Божьему…» — но дальше он ничего не смог прочитать, буквы от времени и сырости совсем стёрлись, оставив лишь едва заметные чернильные разводы.
Смутное, тревожное чувство овладело Алексеем. Он бережно сложил листочек и спрятал в нагрудный карман, чтобы показать Степану Федотычу. Тот — человек местный, всю жизнь тут прожил, все таёжные были и небылицы знает, наверняка сможет пролить свет на эту загадку. Однако когда Алексей добрался до стана, вытащил лодку на берег и, всё ещё находясь под тяжёлым впечатлением, рассказал напарнику про старую избушку и странную находку, тот лишь удивлённо покачал головой. Степан Федотыч сказал, что много раз бывал в тех местах, каждую кочку знает, но никакой избушки там отродясь не видывал и даже краем уха не слышал про неё. Это было более чем странно. Но ведь Алексей не только видел её своими глазами, но и провёл в ней целую ночь, ощупывал стены, топил печь! Однако на все его горячие доводы Степан Федотыч твердил одно: нет там никакой избушки и никогда не было — то ли шутишь ты, паря, то ли померещилось тебе с устатку.
Но Алексею не давала покоя ни та изба, словно в воду канувшая, ни листок со странным, берущим за душу посланием. Он постоянно думал об этом, ворочался по ночам, пытаясь найти хоть какое-то логическое объяснение. Видя подавленное состояние своего молодого напарника, Степан Федотыч, хоть и скептик был отпетый, предложил съездить до той скалы и проверить всё самим, пока морозы не ударили и река не замёрзла. «На месте, — говорит, — и разберёмся, что к чему». Но, как и утверждал старый охотник, никакой избы они там не нашли. Вообще. Повсюду плотной, нерушимой стеной стояли лишь величественные, замшелые ели, не пропускающие света. Даже то место, где, по твёрдому убеждению Алексея, стояла изба, они не нашли — вокруг был лишь нетронутый лес, словно и не ступала там никогда нога человека. Алексей стоял посреди ельника и чувствовал, как мороз пробегает по коже, хотя день был не холодный. Спасибо Степану Федотычу — он не стал шутить и подтрунивать над напарником, а воспринял всё вполне серьёзно. Он посоветовал Алексею съездить к одному древнему, как сама тайга, старику, деду Михею, живущему в соседней, почти вымершей деревне. Так и сказал: «Хоть деду уже скоро сто лет в обед, но, несмотря на годы, он в добром уме и полном здравии. В своё время он всю тайгу тут вдоль и поперёк исходил, всю жизнь охотился в этих местах. Ты поспрашай его, может, чего и подскажет, старая голова — мудрая».
Вот этот старый таёжник, дед Михей, выслушав сбивчивый рассказ Алексея и взглянув на ветхий клочок бумаги, всё и разъяснил. Он сам тогда ещё совсем молодым парнишкой был, но помнил то время очень хорошо. В этой избе один охотник жил, человек не из местных, пришлый и скрытный. Поговаривали, что промышлял он не только зверя, но и золотишко мыл где-то в верховьях ключа. Видать, за это и поплатился головой — нашлись лихие люди, позарились на чужой фарт. В одночасье в тайге сгинул, а избушка та вскоре, почитай тем же годом, сгорела дотла от удара молнии. И ничего-то от неё не осталось, даже углей. А звали того охотника Степан Большаков, это дед Михей хорошо запомнил на всю жизнь. Его отец, царствие ему небесное, частенько вспоминал про того охотника, ведь Степан тот однажды спас отца деда Михея, когда тот по неосторожности провалился в речку да чуть не ушёл под лёд. Хороший мужик был, говорил дед, со светлой душой и добрым сердцем. Только вот сгинул от рук лиходеев, так и не обретя покоя. Царствие ему небесное.
Алексей слушал старика и чувствовал, как волосы на голове шевелятся. Он даже опешил, когда услышал фамилию того сгинувшего охотника. Ведь фамилия самого Алексея тоже была Большаков. Получалось, что этот охотник, невинно убиенный в глухой тайге, был его дальним родственником, какой-то веточкой на их родовом древе. Но он о нём никогда и краем уха не слышал, отец ничего не рассказывал — может, и не знал сам. Видать, душа того охотника, даже через столетие, почувствовала родного человека, кровь от крови, и передала Алексею весточку из небытия, чтобы он поставил свечку и успокоил его мятущуюся, неприкаянную душу. Так Алексей и сделал. Не откладывая в долгий ящик, поехал в город, нашёл старую церковь, купил тонкую восковую свечу и поставил за упокой души невинно убиенного раба Божьего Степана Большакова. И в тот момент, когда огонёк свечи затрепетал в полумраке храма, он вдруг почувствовал необыкновенное облегчение, словно тяжёлый груз упал с плеч, а в душе воцарился долгожданный покой.
Вот как в жизни бывает. Мы живём, суетимся, строим планы, и даже предположить не можем, насколько тесно и неразрывно мы связаны со своими предками, как тонка грань между миром живых и миром ушедших, и как порой нужна им наша простая молитва. Вот такую удивительную, почти невероятную историю поведал мне однажды у ночного костра таёжный охотник Алексей Большаков.