Величава и просторна сибирская тайга. На многие тысячи километров раскинулись её бескрайние просторы — от седых уральских отрогов до студёных берегов Охотского моря. Но в любом, даже самом глухом и, казалось бы, безлюдном таёжном уголке можно наткнуться на приземистую, почерневшую от времени избушку. Это жилища охотников, рыбаков и прочего таёжного люда, для кого лес — и дом родной, и кормилец. В каждой такой избушке, устроенной на совесть, всегда оставляют про запас сухие дрова, коробок спичек для растопки да небольшой запас самых необходимых продуктов: соли, крупы, чая. Это неписаный, но свято чтимый закон всех таёжников. В тайге может случиться всякое: застигнет пурга, подведёт здоровье или уведёт с тропы неосторожного путника шатун-медведь, и тогда такая, на первый взгляд, мелочь не раз и не два спасала человеческую жизнь. Попользовался кровом — будь добр, пополни потраченные дрова, оставь по возможности продуктов, поблагодари мысленно хозяина избушки за спасение. Тогда будет тебе и почёт, и уважение, и в следующий раз тайга встретит тебя как доброго друга. Но упаси тебя бог напакостить, тронуть чужое, позариться на то, что тебе не принадлежит. За такое в тайге наказывают сурово, без жалости и снисхождения. Закон — тайга, а прокурор — медведь.
Август в том году стоял — благодатная пора. Солнце пекло ещё совсем по-летнему, щедро заливая зелёные распадки золотым светом. Но небесная благодать эта была обманчива: то и дело собирались на горизонте тяжёлые, иссиня-чёрные тучи, резали небосвод яркие вспышки молний, и раскатистые удары грома сотрясали землю до самого нутра. А потом неожиданно налетал косой ливень, превращая таёжные тропы в вязкое месиво. Осень нынче выдалась на редкость дождливой. Игнат, мужик основательный и хозяйственный, успел накосить сена ещё до затяжных осенних дождей. Духовитое, метанное в стога, оно желтело теперь на заднем дворе, обещая его немногочисленной скотине сытую зимовку. Неотложных дел в хозяйстве не было, и Игнат, пользуясь затишьем меж дождями, решил сходить в свою таёжную избушку. Пока стоят тёплые дни, надо было успеть до холодов подлатать прохудившуюся крышу, заменить подгнивший столбик-подставку у старого лабаза да сделать новую лестницу. Там у него хранились капканы, снаряжение, запас продуктов, — осень дождливая, как бы всё не промокло да не пошло плесенью. Ну а уж потом, покончив с плотницкими заботами, можно и другими делами заняться: ягоду поискать, грибов на сушку набрать, сейчас самая пора.
Утром, встав вместе с солнышком, Игнат перекрестился на красный угол, взвалил на плечи видавший виды рюкзак, закинул за плечо верную винтовку и отправился в путь. Утро было тихое, прозрачное, и солнце, поднимаясь всё выше, постепенно обсушило мокрую траву, кусты и деревья, унизанные каплями недавнего дождя. За день он проделал чуть больше половины пути. Переночевал возле костра под вековой елью, подложив под бок лапнику, а с первыми лучами снова зашагал дальше. Хорошо шагается утром. Воздух свеж, прозрачен, невесом, грудь дышит легко и свободно. Вскоре знакомая, едва заметная таёжная тропинка, петляя меж замшелых стволов, вывела охотника к маленькому говорливому ручью. До его избушки оставалось рукой подать. Но тут Игнат заметил неладное: на небольшом бугорке, у самого берега, темнело давно потушенное кострище, а рядом валялась подстилка, наломанная из веток ёрника. «Кто же ночевал тут?» — с удивлением подумал охотник, нахмурившись. «Хотя мало ли кто шастает теперь по тайге, сейчас это не в диковину!» Но на душе, против обыкновения, стало как-то неспокойно, словно предчувствие какой-то беды холодной рукой сжало сердце. Поправив сползающий с плеча ремень винтовки, он ускорил шаг и заспешил к своему зимовью.
Первое, что увидел Игнат, подходя к избушке, заставило его замереть на месте. К лабазу, его надёжному хранилищу, была прислонена лестница, а двери его были распахнуты настежь, словно немой крик о помощи. Когда он подошёл ближе и заглянул внутрь, в глазах у него потемнело от гнева. Хранилище было пусто, хоть шаром покати. Неведомый вор, бессовестный и подлый, унёс всё самое необходимое и ценное для охотника: капканы, снаряжение, подчистую выгреб все продукты, не побрезговав даже мешочком соли. «Ну, сволочь! — выдохнул Игнат сквозь стиснутые зубы, и желваки заходили на его скулах. — Догоню, не уйдёшь от меня, паскуда!»
От лабаза, по едва заметной тропинке, отчётливо просматривались следы резиновых сапог. Они вели прочь от зимовья, пересекали маленький ключ, но сразу за песчаным бугорком терялись в густом подлеске. Охотник растерянно остановился, но, сделав по взгорку широкий круг, словно гончая, берущая след, вновь наткнулся на знакомый отпечаток. Следы вели в сторону реки Большой, к скалистому прижиму. Значит, у вора была лодка, и он направлялся к ней. Выше по руслу был узкий, каменистый перекат, где на лодке нипочём не пройти, а перед прижимом имелось удобное место, где и сам Игнат не раз оставлял свою посудину. Это место он знал как свои пять пальцев. Охотник заспешил. Сначала шёл быстрым, размашистым шагом, а потом, подгоняемый страхом упустить негодяя, и вовсе побежал. Он не знал, какое расстояние отделяет его от того, кто так подло разграбил его лабаз. Долго, до самого вечера, преследовал охотник вора. Пот заливал глаза, разъедая их солью, дыхание сбивалось и со свистом вырывалось из груди, ветки деревьев и кустов безжалостно хлестали по лицу, оставляя на нём кровавые полосы, но Игнат продолжал погоню, не чувствуя боли.
Солнце скатилось к горизонту и садилось в большую, зловеще-чёрную тучу, которая, показавшись из-за зубчатой стены леса, стремительно разрослась, посверкивая змеистыми вспышками молний и глухо громыхая далёким громом. Надвигалась гроза. Сильный порыв ветра, словно невидимый великан, пронёсся по вершинам деревьев, заставляя их стонать и гнуться. Зашумела, заволновалась тайга. Огромная грозовая туча, клубящаяся иссиня-чёрными и свинцово-белыми завихрениями, стремительно приближалась, и в воздухе отчётливо запахло озоном. Игнат понимал, что если сейчас хлынет ливень, то вода в один миг смоет все следы и беглеца ему уже не догнать. Но тут в небольшом просвете леса, мелькнувшем впереди, охотник заметил маячившую фигурку человека с туго набитым, раздувшимся рюкзаком за плечами. Картина разграбленного лабаза вновь вспыхнула в голове Игната, а в сердце разожгла такой неистовый гнев, какого он не испытывал никогда в жизни. И гнев этот, словно горький допинг, прибавлял ему сил. Игнат с ещё большей ненавистью стал настигать беглеца, расстояние между ними начало сокращаться.
Но и вор заметил погоню. Он понимал, что с тяжёлым, туго набитым рюкзаком, полным краденого добра, ему не уйти. Однако впереди тропа круто уходила вверх по сопке, скалой обрывающейся в реку, а потом тропа ныряла в таёжные дебри, где в кромешной тьме и под шум дождя он спокойно скроется и оторвётся от преследования. Игнат увидел, что фигурка человека стала карабкаться вверх по склону. Из последних сил он рванулся, пытаясь догнать его до подъёма на сопку, но не успел. Вор медленно, но верно начал уходить. И тут, в пылу погони, Игнат совсем забыл про свою лайку. Буран, верный пёс, почуяв ярость хозяина, выскочил вперёд и стремглав помчался за беглецом. Собака, словно разумный человек, поняла, что хозяин преследует врага и этого врага нужно во что бы то ни стало задержать. Их разделяло примерно около ста метров, когда беглец, на бегу оглянувшись и заметив стремительно нагоняющую его собаку, быстро вскинул ружьё и, почти не целясь, выстрелил. Игнат услышал сухой треск выстрела и увидел, как его лайка, жалобно завизжав, кубарем скатилась с бугра в неглубокую песчаную промоину. «Ах ты, гад!» — не своим голосом закричал Игнат, чувствуя, как к горлу подступает ком. Он пробежал ещё несколько шагов и остановился, поняв, что вора ему уже не догнать.
А гроза настигла их. С небес обрушились первые, тяжёлые, словно свинцовые горошины, капли дождя. Вокруг, разрывая небо в клочья, засверкали ослепительные молнии, и почти сразу же над самой головой загрохотал гром такой силы, что задрожала земля. В отчаянии, почти теряя рассудок от гнева и боли за собаку, охотник вскинул винтовку и прицелился в удаляющуюся фигурку. Но то, что случилось в следующий миг, заставило его окаменеть. Последнее, что увидел Игнат, это то, как на месте фигурки человека вдруг вспыхнул ослепительно-белый, нестерпимый для глаз столб огня, словно само небо обрушилось на землю. А чуть выше по склону сопки с ужасающим треском рухнул, расщеплённый в мелкие щепки, старый, одиноко стоящий кедр-великан. Страшный, невыносимый удар грома оглушил охотника, вдавил его в землю, лишив на мгновение и слуха, и зрения.
Через несколько секунд, показавшихся вечностью, Игнат пришёл в себя. В ушах стоял непрерывный звон, перед глазами плыли радужные круги. Но первая его мысль была о собаке. Забыв обо всём, он бросился вниз по склону, туда, где только что исчез его верный пёс. Слабое, жалобное повизгивание послышалось из небольшой ложбинки. Мокрый, перепачканный песком и кровью, Буран лежал на боку и тихо скулил, подняв на хозяина полные боли и преданности глаза. Игнат, чувствуя, как слёзы смешиваются на его лице с каплями дождя, осторожно взял тяжёлую, обмякшую лайку на руки и, шатаясь, побрёл в сторону своего зимовья. А вокруг бушевала гроза. Сильные порывы ветра били, толкали его в спину, словно стараясь помочь, но он упрямо шёл, прижимая к груди своего друга.
Только глубокой ночью, измотанный, весь промокший до нитки, выбившийся из сил, с мокрой раненой собакой на руках, таёжник добрался до своей избушки. Первым делом он растопил печурку и, не теряя времени, при свете керосиновой лампы, дрожащими руками осмотрел своего Бурана. К счастью, рана оказалась не столь серьёзной, как он опасался. Лишь одна картечина попала собаке в правое плечо и вышла по мякоти, не задев кость. Рана слегка кровоточила, но жизни пса ничего не угрожало. Промыв её чистой водой, присыпав табаком и наложив тугую повязку, Игнат, обессиленный, присел на лежак. Эта встреча с незнакомцем не давала ему покоя. Всё случившееся у скалистого прижима стояло перед глазами. Машинально он взял в руки винтовку и осторожно открыл затвор. Он точно помнил, что когда в отчаянии нажал на спусковой крючок, почему-то не почувствовал привычной отдачи в плечо. Из патронника, мягко лязгнув, появилась латунная гильза, увенчанная остроносой пулей. На капсюле патрона остался отчетливо видимый, глубокий след бойка. «Осечка… — выдохнул Игнат, и рука его, держащая гильзу, задрожала. — Ну, слава тебе, Господи!» — вслух, с огромным облегчением проговорил он и истово, широко перекрестился на тёмный угол, где висела старая иконка Николая Угодника. «Спасибо тебе, Боже, что не дал взять грех на душу». Первый раз в жизни охотник не пожалел, а возблагодарил небеса за то, что патрон дал осечку.
Две недели спустя, подлатав и крышу, и здоровье верного пса, Игнат возвратился в деревню. А там, в людском водовороте, уже ходили смутные, тревожные слухи. Говорили, что потерялся Ефим Кривой из соседнего села, известный забулдыга и мелкий вор, за которым давно тянулся недобрый шлейф. Ушёл на охоту, да так и сгинул — ни весточки, ни следа. Из райцентра приезжала милиция, опрашивали всех мужиков, предлагали организовать поиски. Но многие охотники знали про Ефимовы тёмные делишки, про его привычку шарить по чужим зимовьям, только вот поймать за руку воришку никак не могли — уж больно хитрым и изворотливым был Ефим. Но сколько верёвочке ни виться, конец всё равно будет. Охотники на расспросы отмалчивались, отводили глаза в сторону, ссылаясь на неотложные дела. И никто не пошёл искать Ефима. А тайга? Тайга умеет хранить тайны. Она никогда не предаст и не продаст, не выступит свидетелем. Но закон её хоть и суров, а всё же справедлив. И для каждого, кто пришёл в лес со злом и коварством, у неё найдётся свой прокурор, и не всегда это медведь.