28 мая исполняется 140 лет со дня рождения Владислава Фелициановича Ходасевича, русского поэта, переводчика, литературного критика, мемуариста и историка литературы. О творческом пути самого поэтически «скупого» и «сухого» поэта Серебряного века и, главное, о его музе рассказывает филолог Южного федерального университета.
Его называли «злым гением» русской эмиграции и «литературным потомком Пушкина». Стихи Ходасевича современники ценили за холодную, почти жестокую точность — и при этом боялись его критических отзывов больше, чем любого разбора. Но мало кто знает, что лучшие свои строки и свою творческую зоркость он обрёл в союзе с женщиной, которая училась в Ростове-на-Дону, в стенах Донского университета, правопреемником которого сегодня является ЮФУ. Нина Берберова стала его женой, секретарём, первой слушательницей и тем катализатором, который превратил талантливого поэта в великого.
Как это происходило, рассказывает доцент кафедры отечественной и зарубежной литературы ИФЖиМКК ЮФУ Олег Иванов.
Поэт, которого боялись
В литературных кругах Петрограда, а затем и Парижа Владислав Ходасевич слыл человеком неудобным. Коллеги сторонились его, но при этом заглядывали в свежие номера журналов именно ради его рецензий. Владимир Набоков называл его «литературным потомком Пушкина», а Николай Гумилёв – «европейцем по любви к деталям красоты». Почему же маска «злого критика» не разрушила его репутацию, а наоборот – принесла уважение?
«Возможно, секрет такого преклонения заключается в редчайшем для той эпохи сочетании филигранного технического мастерства и пронзительной искренности Ходасевича, в которых современники безошибочно распознавали “пушкинскую” природу. Для них наследство Пушкина заключалось не в имитации формы, а в способности видеть мир предельно ясно, превращая обыденные детали в осязаемые, почти физические образы. Ходасевич обладал уникальной оптикой, он никогда не прибегал к туманной мечтательности, предпочитая “холодный скальпель” точности, что позволяло ему вскрывать самую суть бытия. Его “европейство” было не географическим, а интеллектуальным – это была дисциплина духа и верность высокой культуре, что в эпоху катастроф и распада Серебряного века воспринималось как единственный способ спасти поэзию от хаоса», – рассказал Олег Иванов.
Поэт и историк литературы Валерий Шубинский, один из лучших биографов Ходасевича, отмечает: «по сути он совершенно отвязанный модернист, в большей степени, чем Гумилёв или Ахматова. Мир у него остранён, искажён, отчуждён, жесток». За строгостью его оценок стояло не высокомерие, а отчаянная попытка удержать планку русской поэзии в эпоху радикальных перемен. Эту внутреннюю раздвоенность — холодную точность и скрытую боль — лучше всего передаёт одно из его ранних стихотворений.
Владислав Ходасевич «Зеркало»
Я, я, я! Что за дикое слово!
Неужели вон тот – это я?
Разве мама любила такого,
Желто-серого, полуседого
И всезнающего, как змея?
Разве мальчик, в Останкине летом
Танцевавший на дачных балах, —
Это я, тот, кто каждым ответом
Желторотым внушает поэтам
Отвращение, злобу и страх?
…
Вглядываясь в собственное отражение, поэт видит не столько лицо, сколько пустоту, которую пытается заполнить словом. Эта тема – творчество как способ удержаться на краю – станет главной в его зрелой лирике. Ходасевич не был «злым» – он был требовательным, потому что по-настоящему верил в слово. Владимир Вейдле, хорошо знавший поэта, свидетельствовал: «Утверждали, что у него был тяжелый характер. Больше того: называли его злым, нетерпимым, мстительным. Свидетельствую: был он добр, хотя и не добродушен, и жалостлив, едва ли не свыше меры». Острые литературные оценки Ходасевича были рождены не желанием уязвить, а ответственностью за судьбу русской поэзии.
«Полагаю, что ключевым для понимания его поэзии является сборник “Тяжёлая лира”, который представляет собой вершину его мастерства и манифест поэтического служения. Именно здесь поэзия окончательно обретает ту самую “тяжесть” – груз ответственности, исторической катастрофы и личной трагедии, которую Ходасевич превращает в безупречно выверенное слово. Если “Путём зерна” – это ещё попытка найти почву под ногами, а “Европейская ночь” — холодная фиксация финала, то “Тяжёлая лира” — это момент высшей концентрации его таланта, где каждое стихотворение становится памятником самой возможности творчества на краю бездны», — подчеркнул Олег Иванов.
«Тяжёлая лира» вышла в 1922 году – в тот самый год, когда Ходасевич навсегда покинул Россию вместе с молодой Ниной Берберовой. Тяжесть этой лиры – не метафора, а диагноз эпохи: поэт нёс на плечах и историческую катастрофу, и личную трагедию, и неподъёмный груз ответственности перед культурой. Именно в этом сборнике окончательно оформился тот самый «холодный скальпель» Ходасевича, который позволял ему превращать боль в безупречное стихотворение.
«Послушная» Галатея, которая отказалась быть статуей
Нина Николаевна Берберова происходила из знаменитой армянской династии Берберовых, игравшей заметную роль в жизни Нахичевани-на-Дону. Её дед, Иван Минасович Берберов, был известным врачом, получившим образование в Париже. Семья Берберовых владела значительной недвижимостью, а район, где находилось их поместье и предприятия, горожане прозвали Берберовкой.
Здание, в котором сейчас располагается Академия архитектуры и искусств ЮФУ (ул. Горького, 75/78), было построено в 1913 году как женская гимназия Берберовых. Коммерсант из этого рода выделил средства на её сооружение, а настоятельницей гимназии стала его жена Такуш Берберова, двоюродная тётка Нины Николаевны.
В 1919 году московская ветвь семьи Берберовых перебралась в Ростов-на-Дону, где Нина поступила на историко-филологический факультет высших женских курсов Донского университета (как тогда назывался ЮФУ). Свои воспоминания об учёбе в Донском университете она оставила в автобиографической книге «Курсив мой».
«До последнего дня, пока можно было, я ходила в университет. Это был историко-филологический факультет, и я слушала греческий, археологию, историю искусств, языковедение, но во всеобщем распаде того года (1920-го) я редко умела сосредоточиться, скучала на лекциях, мало училась дома. Профессора были замучены страхом и голодом, большинство из них перешло из Варшавского университета... Все служили. И я бросила университет и тоже служила. И приносила пайки. И радовалась теплу, когда на базаре появлялась рыба...»
В 1920 году Берберова вернулась в Петроград, так и не завершив обучение. Однако годы, проведённые в стенах нашего университета, навсегда остались частью её биографии.
В 1922 году Ходасевич покинул Россию вместе с молодой Ниной Берберовой. Ей был 21 год, он на 15 лет старше. В эмиграции она стала его женой, секретарём, первой слушательницей. В своих мемуарах «Курсив мой» Берберова проводит параллель своих отношений с мужем и мифом о Пигмалионе, создавшем Галатею.
«Это сравнение, безусловно, было лестным для Ходасевича, так как он всегда стремился к роли Творца и наставника, однако оно значительно упрощает их реальные отношения, сводя их к одномерной схеме “учитель и ученица”. В мемуарах Берберова использует этот миф скорее как ретроспективный литературный приём, описывающий их ранний период, когда она действительно черпала в нём литературную дисциплину и видение мира. В действительности же Нина никогда не была “послушной” Галатеей; она быстро переросла эту роль, обрела собственный голос и писательскую независимость, что неизбежно создавало напряжение между двумя состоявшимися творцами, поэтому миф о Пигмалионе лишь поверхностно фиксирует начало их союза, упуская всю сложность их личного и творческого противостояния», – рассказал Олег Иванов.
Сама Берберова в стихотворении «Вечная память» пишет не о любви и не о поэтической школе, а о России, которую она потеряла. Эта тоска по родине — то, что связывало её и Ходасевича глубже любых литературных влияний.
Нина Берберова, «Вечная память»
— Скажи, ты помнишь ли Россию
На берегах восьми морей,
В кольце тяжёлых кораблей?
Скажи, ты помнишь ли Россию?
— Я помню, помню… Я из тех,
В ком память змием шевелится,
Кому простится смертный грех
И лишь забвенье не простится,
Из тех, в ком дрожь не отошла,
В ком память совести прочнее.
…
Я слышу: гнётся крест огромный,
Я слышу: стонет ржавый гвоздь,
И ветер, всероссийский гость,
Летит по всей России тёмной,
Метёт фиалок черепки,
Гвоздик былые лепестки,
Что нам, в неотошедшей дрожи
Сицилианских роз милей,
Альпийской лилии дороже, —
В нас память совести прочней.
В этих строках – не ученица, а самостоятельный поэт, у которого есть свой голос и своя боль. Берберова не просто «ходила в школу» Ходасевича – она прошла через ту же катастрофу, что и он, и нашла для неё свои слова. Их связывала не только эмигрантская кухня, но и общее интеллектуальное пространство: Горький, Ремизов, совместная работа над журналом «Беседа».
«Их профессиональное взаимодействие, особенно в контексте издания журнала “Беседа”, можно назвать “общей лабораторией” лишь отчасти, так как они делили не столько художественные методы, сколько общее интеллектуальное пространство и цели. Ходасевич и Берберова действительно вращались в одном кругу, где обсуждались судьбы русской литературы и взаимодействие эмиграции с советской Россией, но при этом их творческие пути были принципиально разделены: Ходасевич оставался приверженцем классической, почти античной стройности и метафизической глубины, в то время как Берберова постепенно вырабатывала свой собственный стиль, основанный на психологическом реализме и внимании к истории конкретного человека. Таким образом, это было скорее содружество двух состоявшихся писателей, которые могли поддерживать друг друга в работе, но сохраняли полную автономность в своих художественных поисках, не пытаясь слиться в единый творческий поток», – подчеркнул Олег Иванов.
Берберова не была «Галатеей», она была равной. Именно это равенство, а не послушание, сделало их союз одновременно и плодотворным, и мучительным.
Некрополь: мемуары как анатомический театр
В эмиграции Ходасевич написал книгу, которую до сих пор читают с замиранием сердца, – «Некрополь». Это воспоминания о Серебряном веке – о Блоке, Белом, Брюсове, Есенине, Горьком и др. Но вместо парадных портретов – живые люди со своими страхами, завистью, болезнями и странностями. Ходасевич отказывается от ностальгии, он смотрит на героев как патологоанатом.
«Ходасевич создаёт эту атмосферу через метод демифологизации и холодного, почти анатомического анализа, категорически отказываясь от сентиментальной ностальгии в пользу предельной фактологической точности. Вместо того чтобы возводить своих героев в ранг бронзовых памятников, он описывает их через бытовые детали, физические изъяны и характерные странности, фиксируя их именно как людей, а не как идолов. Его повествование лишено прикрас и лирических отступлений: он смотрит на Серебряный век как на завершившийся исторический процесс, где каждое воспоминание – это не попытка воскресить ушедшее, а спокойная и отстранённая фиксация его распада, что парадоксальным образом делает образы Блока, Белого, Брюсова или Горького куда более живыми и ощутимыми, чем в любых хвалебных биографиях», – поделился Олег Иванов.
Сам Ходасевич в «Некрополе» объясняет, почему его поколение не могло писать иначе. Вот как он описывает литературные нравы символистов и декадентов:
Из книги «Некрополь» Владислава Ходасевича
«Любовь открывала для символиста или декадента прямой и кратчайший доступ к неиссякаемому кладезю эмоций. Достаточно было быть влюблённым — и человек становился обеспечен всеми предметами первой лирической необходимости: Страстью, Отчаянием, Ликованием, Безумием, Пороком, Грехом, Ненавистью и т. д. Поэтому все и всегда были влюблены: если не в самом деле, то хоть уверяли себя, будто влюблены; малейшую искорку чего-то похожего на любовь раздували изо всех сил».
Эти строки Ходасевич написал, уже находясь в эмиграции, оглядываясь на эпоху, которую сам пережил. Он не щадит ни себя, ни своих современников: холодный взгляд позволяет ему увидеть, где за пафосом скрывалась поза, а за искренностью – подлинная боль. Именно эта честность делает «Некрополь» не просто мемуарами, а романом о том, как умирает культура.
«Некрополь» стал не только памятником Серебряному веку, но и свидетельством того, как Ходасевич сумел сохранить ту самую «холодную точность», которая превратила его воспоминания в литературное событие. Он не хоронил эпоху, он проводил вскрытие, чтобы понять, от чего умерла та Россия, которую он потерял.
Что осталось после разрыва?
В 1932 году Ходасевич и Берберова расстались. Для литературной эмиграции это стало событием – слишком заметной была эта пара. И почти сразу Берберова столкнулась с тем, что её собственная писательская судьба оказалась привязана к имени бывшего мужа. Её романы и повести воспринимались как «дополнение» к его поэзии, её голос – как эхо. Справедливо ли это?
«Думаю, что роль “жены гения” была крайне несправедлива и тягостна для Берберовой, так как она долгое время была заложницей стереотипов эмигрантской среды, которая привыкла оценивать женщину-писателя через призму мужчины, находящегося рядом. Это “дополнительное” восприятие серьёзно ущемляло её собственный писательский дар, который принципиально отличался от дарования Ходасевича: она была мастером психологической прозы и исторического анализа с иной, более социальной и земной оптикой. Ей пришлось совершить настоящий творческий подвиг, чтобы выйти из этой тени, и только спустя десятилетия, благодаря таким произведениям, как “Курсив мой” и её романам, литературное сообщество признало её как абсолютно самостоятельную и яркую величину, чьё творчество не нуждается в сопоставлении с наследием мужа», – отметил Олег Иванов.
Сам Ходасевич после разрыва всё чаще писал о художнике, который остаётся один на один со своим искусством. В стихотворении, которое многие считают одним из лучших в «Тяжёлой лире», он выводит образ Орфея — поэта, который поднимается над собственным бытием, превращая хаос в гармонию.
Владислав Ходасевич, «Баллада»
Я сам над собой вырастаю,
Над мёртвым встаю бытиём,
Стопами в подземное пламя,
В текучие звёзды челом.
И вижу большими глазами —
Глазами, быть может, змеи, —
Как пению дикому внемлют
Несчастные вещи мои.
И в плавный, вращательный танец
Вся комната мерно идёт,
И кто-то тяжёлую лиру
Мне в руки сквозь ветер даёт.
И нет штукатурного неба
И солнца в шестнадцать свечей:
На гладкие чёрные скалы
Стопы опирает — Орфей.
Орфей у Ходасевича – не мифический певец, а поэт нового времени, который один должен удерживать равновесие между адом и землёй. Берберовой тоже пришлось стать таким Орфеем, но только на прозаической стезе. Ей не давали лиры, она брала её сама. И в этом они с Ходасевичем оказались удивительно похожи: оба творили вопреки обстоятельствам, оба не прощали себе и другим литературной фальши.
«Скажу суховато: взаимное влияние заключалось в обмене энергией и формой. Ходасевич дал Берберовой “литературную школу” — строжайшую дисциплину слова, отточенность вкуса и понимание литературы как главного дела жизни, в то время как Берберова привнесла в его судьбу жизненную энергию, молодёжную свежесть и то необходимое свидетельство реальности, которое не позволило ему замкнуться в окончательном одиночестве. После их разрыва, который стал закономерным итогом столкновения двух сильных творческих личностей, каждый из них сохранил верность своим принципам, но они навсегда остались друг для друга главными “архивариусами” их общей биографии, каждый по-своему переосмысливая этот опыт в своих поздних произведениях», – подытожил Олег Иванов.
Ходасевич умер в 1939 году в Париже. Берберова пережила его на полвека, дожила до перестройки, увидела публикации своих книг на родине. Она так и не стала «вдовой поэта», она стала Ниной Берберовой, автором «Курсива моего», который до сих пор читают как один из самых честных документов эпохи. Они расстались, но каждый унёс с собой частицу другого. И сегодня, когда мы перелистываем страницы их книг, мы видим не только двух гениев, но и двух людей, которые помогли друг другу выжить в мире, где выжить было почти невозможно. Один – на берегах Сены, другая – сначала в Америке. Но корни этой темы уходят в аудитории Донского университета, ныне ЮФУ. И это тоже часть нашей общей истории.