Летом 1866 года в портовый Гамбург из отдалённого местечка Крюммель доставили странный груз — три непромаркированных деревянных ящика с маслянистой жидкостью. Получатели не знали, что внутри, а отправители, видимо, не сочли нужным предупредить. Через несколько дней один из ящиков дал течь, и рабочий, заметивший странные масляные пятна на полу склада, поступил так, как поступил бы любой аккуратный немец: взял тряпку и принялся вытирать. А затем — возможно, чтобы проверить, что это вообще такое, — чиркнул спичкой. Склад вместе с рабочим исчез в ослепительной вспышке за долю секунды. Так нитроглицерин в очередной раз напомнил человечеству о своём нраве — нраве вещества, которое итальянский химик Асканио Собреро, впервые синтезировавший его в 1846 году, считал настолько дьявольски опасным, что сам призывал забыть о его существовании.
Человек, который не забыл, — 33-летний шведский инженер Альфред Бернхард Нобель — к моменту гамбургского инцидента уже два года носился с идеей обуздать эту субстанцию. Идея была не из тех, что приходят в голову за утренним кофе: нитроглицерин к середине 1860-х годов уже успел собрать кровавую жатву по всей Европе и Америке, взрываясь от малейшего толчка, от перепада температур, а иногда, казалось, и вовсе без причины. Укротить его означало либо совершить величайший промышленный прорыв со времён изобретения пороха, либо погибнуть при попытке — и для Нобеля оба этих исхода были в равной степени реальны.
Кровь на полу лаборатории
К тому моменту, когда Альфред взялся за нитроглицерин, его семья уже была прочно связана со взрывчаткой — и связь эта дорого им обошлась. Отец, Иммануил Нобель, был самоучкой-изобретателем из тех, кого называют «одержимыми». Он то богател, то разорялся, строил заводы, изобретал фанеру, подводные мины и системы центрального отопления, а в 1842 году перевёз семью из Стокгольма в Санкт-Петербург, где получил от российского правительства заказы на военное оборудование. Там, в российской столице, четверо братьев Нобель — Роберт, Людвиг, Альфред и Эмиль — получили первоклассное домашнее образование: языки, физика, химия. Химию Альфреду преподавал выдающийся русский учёный Николай Зинин, и это знакомство во многом определило его дальнейшую траекторию. К шестнадцати годам юноша говорил на пяти языках — шведском, русском, немецком, французском и английском, — а в 1849 году отец отправил его в двухлетнее путешествие по Европе и Америке, где Альфред стажировался у лучших химиков своего времени.
Именно в Париже, в лаборатории профессора Теофиля Пелуза, он впервые услышал о нитроглицерине. Пелуз был учителем того самого Асканио Собреро, и в его лаборатории ещё витал дух открытия 1846 года — открытия, которое Собреро сам окрестил «пироглицерином» и от которого поспешил откреститься, когда понял, какой опасностью оно чревато. Маслянистая жидкость с химической формулой C₃H₅N₃O₉ обладала чудовищной разрушительной силой: при детонации четыре молекулы нитроглицерина распадаются на 35 молекул раскалённых газов, создавая ударную волну, которая распространяется быстрее звука. Достаточно было уронить пробирку с этим веществом на пол лаборатории — и экспериментатор рисковал остаться без рук, а то и без самой лаборатории.
Но Альфред Нобель, в отличие от Собреро, видел за ужасом — возможности. Крымская война 1853–1856 годов наглядно показала, что чёрный порох исчерпал себя: облака дыма, выдающие позиции стрелков, низкая мощность, неудобство в транспортировке. После поражения России в войне отец семейства потерял все военные заказы и обанкротился. В 1858 году Иммануил с женой и младшими сыновьями — Альфредом и Эмилем — вернулся в Стокгольм и начал с нуля, открыв крошечную лабораторию в районе Хеленеборг. Там, в тесной комнатушке, трое мужчин принялись ставить опыты над нитроглицерином.
3 сентября 1864 года всё кончилось катастрофой. В тот день в лаборатории что-то пошло не так — до сих пор неизвестно, что именно, — и здание буквально перестало существовать. Пятеро человек погибли на месте, включая Эмиля Нобеля, младшего брата Альфреда, которому едва исполнилось двадцать лет. Иммануил, узнав о гибели сына, перенёс инсульт и до конца жизни так и не оправился. Альфред в это время находился в деловой поездке и о трагедии узнал из газет. Это был переломный момент: шведские власти, напуганные катастрофой, запретили производить нитроглицерин в черте города. Любой другой человек на месте Нобеля, вероятно, закрыл бы проект и занялся чем-нибудь более безопасным — скажем, производством той же фанеры, которую изобрёл его отец. Но Нобель поступил иначе.
Баржа на озере и три части кизельгура
После взрыва в Хеленеборге Альфред Нобель оказался в положении изгоя. Ему запретили работать в городе, но он нашёл выход, достойный его упрямого характера: арендовал баржу и поставил её на якорь посреди озера Меларен, подальше от жилых домов и бдительных полицейских. Там, на воде, в импровизированной плавучей лаборатории, он продолжил эксперименты. Именно в этот период, по воспоминаниям самого Нобеля, он совершил два ключевых изобретения: гремучертутный детонатор и — чуть позже — сам динамит.
С детонатором всё было относительно просто. Нобель понял, что нитроглицерин не взрывается от простого огня — ему нужен первичный удар, шок, который запустит цепную реакцию. Он поместил гремучую ртуть в медный капсюль, вставил туда бикфордов шнур — и получил устройство, позволявшее подрывать нитроглицерин предсказуемо и контролируемо. Это произошло в 1865 году, и патент на детонатор стал первым в длинной череде его взрывных патентов.
С самим нитроглицерином задача оказалась куда сложнее. Жидкость продолжала взрываться при транспортировке — гамбургский случай был далеко не единственным. По всему миру гремели катастрофы: в Сан-Франциско, в Сиднее, в Панаме. Газеты наперебой публиковали списки жертв, а правительства одно за другим вводили запреты. Нобель лихорадочно искал способ сделать нитроглицерин стабильным, не потеряв при этом его чудовищной мощности. Он перепробовал десятки добавок: уголь, опилки, глину, цемент. Некоторые варианты работали, но недостаточно хорошо.
Решение, как это часто бывает в истории науки, нашлось почти случайно. Нитроглицерин транспортировали в металлических банках, которые для амортизации ударов обкладывали осадочной горной породой — кизельгуром, или диатомитом. Это лёгкое пористое вещество, состоящее из микроскопических скелетов древних водорослей-диатомей, использовалось в то время в основном для фильтрации сахара. Однажды одна из банок дала течь, и нитроглицерин пропитал кизельгур, образовав тестообразную массу. Нобель, всегда внимательный к неожиданным результатам, заметил: получившаяся паста не взрывается от удара и тряски, но при этом сохраняет почти всю исходную мощь нитроглицерина, если подорвать её капсюлем-детонатором.
Соотношение, которое он вывел экспериментальным путём, оказалось удивительно точным: три части нитроглицерина на одну часть кизельгура. Такой состав впитывал маслянистую жидкость настолько хорошо, что оставался в форме порошка, который можно было прессовать в цилиндрические шашки и заворачивать в вощёную бумагу. Для дополнительной стабильности Нобель добавлял немного карбоната натрия, чтобы нейтрализовать следы кислот, образующихся при хранении. Теперь взрывчатку можно было бросать, ронять, трясти в повозке по ухабистой дороге — и ничего не происходило. Для подрыва требовался детонатор, и только он. Обычный огонь заставлял шашку гореть — но не взрываться. Это был триумф инженерной мысли.
16 сентября 1865 года и американская бюрократия
Задолго до того, как мир узнал слово «динамит», Альфред Нобель уже пытался застолбить свои права на американском рынке. 16 сентября 1865 года — за два года до получения европейских патентов на динамит — его поверенный подал в патентное бюро Соединённых Штатов заявку, в которой подробно описывались методы подрыва нитроглицерина с помощью пороха и давление-детонации. В документе Нобель педантично излагал два способа заставить нитроглицерин взорваться: смешивание с порохом или другими быстро нагревающимися веществами для огнестрельного оружия — и метод давления, когда детонация крошечного заряда через жидкость передаёт ударную волну по всему объёму для горных и строительных работ.
Эта заявка, поданная почти за год до того, как Нобель нашёл формулу с кизельгуром, стала фундаментом для будущих американских патентов. Дальнейшая бюрократическая история выглядит почти как детектив с элементами фарса. Патентные поверенные несколько лет гоняли документы по инстанциям, требования менялись, формулировки уточнялись — и окончательный патент за номером 78 317 с лаконичным названием «Improved Explosive Compound» был выдан только 26 мая 1868 года. Номер патента, кстати, обладает любопытным математическим свойством: 78 317 — простое число.
Но ещё до выдачи патента Нобель, прекрасно понимавший коммерческий потенциал своего изобретения, начал действовать. 4 апреля 1868 года — за два месяца до официального получения патента — он переуступил права на него предпринимателю Юлиусу Бандманну из Сан-Франциско. Бандманн, в свою очередь, 12 июня того же года передал патент свежесозданной Giant Powder Company — первой компании в Соединённых Штатах, получившей эксклюзивную лицензию на производство динамита. Это была классическая для Нобеля бизнес-схема: он редко управлял заводами лично, предпочитая получать долю через патентные отчисления и лицензионные соглашения.
Сан-Франциско, золотая лихорадка и первый динамитный завод Америки
19 марта 1868 года на территории нынешнего парка Глен-Каньон в Сан-Франциско заработал первый в США завод по производству динамита. Место было выбрано не случайно: Калифорния переживала золотую лихорадку, и шахты богатейшего месторождения Комсток-Лоуд в Неваде требовали дешёвого и мощного взрывчатого вещества. Чёрный порох для глубоких шахт не годился — слишком много дыма, слишком мало силы. Нитроглицерин в чистом виде был смертельно опасен при перевозке через горные перевалы. Динамит решал обе проблемы разом.
Первый завод Giant Powder Company просуществовал, однако, недолго. 26 ноября 1869 года — через полтора года после запуска — производство взлетело на воздух вместе с окружающими постройками. Компания отстроила новый завод, но и тот вскоре постигла та же участь. Потом третий. Калифорнийские динамитные фабрики взрывались с регулярностью, которая сегодня выглядит почти комично — если забыть о человеческих жертвах, стоявших за каждой такой катастрофой. Но спрос на динамит был столь высок, а прибыли столь велики, что владельцы каждый раз отряхивались и строили заново.
К концу XIX века продукция Нобеля расходилась по всему миру. В одной только Германии его компания построила 23 завода. Всего же на предприятиях, работавших по его патентам, производили нитроглицерин, динамит, «гремучий студень» (желатинизированный динамит, изобретённый в 1875 году и ещё более мощный, чем исходная версия) и баллистит — один из первых бездымных порохов, запатентованный в 1888 году.
Железные дороги, каналы и цена прогресса
Чтобы понять, какое значение динамит имел для XIX века, достаточно мысленно перенестись на строительство Сен-Готардского железнодорожного тоннеля в Швейцарских Альпах. 15 километров сплошного гранита. До появления динамита проходка такого тоннеля с использованием чёрного пороха заняла бы десятилетия — если бы вообще была возможна. С динамитом и пневматическими бурильными машинами строительство заняло восемь лет (1872–1880) и было завершено в срок. На кубический метр гранита уходило около 3,3 килограмма обычного динамита или 2,3 килограмма желатин-динамита — «гремучего студня».
За Сен-Готардом последовали другие грандиозные стройки: удаление подводных скал в проливе Хелл-Гейт у побережья Нью-Йорка, расчистка русла Дуная, строительство Коринфского канала в Греции и — уже в начале XX века — Симплонский тоннель длиной около 20 километров, один из самых протяжённых в мире на тот момент. Панамский канал, начатый французами в 1881 году, тоже поглощал динамит тоннами — хотя там главными врагами строителей оказались не скалы, а малярия и жёлтая лихорадка.
В первый год после получения патента Нобель продал 11 тонн динамита. Через семь лет его заводы производили уже более трёх тысяч тонн ежегодно. Цифры выглядели впечатляюще, но за ними стояла и мрачная реальность. На войне динамит оказался столь же эффективен, сколь и на стройке. Буры использовали его против англичан в Африке, мексиканские повстанцы — против кавалерии США. В конце концов и европейские державы начали активно применять динамит в боевых действиях, хотя сам Нобель до конца жизни настаивал, что создавал своё изобретение исключительно для мирных целей.
Человек, который хотел остановить войну — взрывчаткой
Альфред Нобель, при всём своём богатстве и славе, оставался фигурой глубоко трагической. Он никогда не был женат, не имел детей, и его биографы в один голос описывают его как человека замкнутого, подверженного депрессиям и хроническому одиночеству. Первая любовь умерла скоропостижно, и эта рана, судя по всему, не затянулась до конца жизни. Он был сказочно богат — состояние, эквивалентное современным сотням миллионов долларов, — но жил почти аскетично, постоянно переезжая из страны в страну, из отеля в отель, из лаборатории в лабораторию. «Богатейший европейский бродяга» — называли его журналисты.
Парадокс всей его жизни состоял в том, что создатель самой мощной взрывчатки XIX века был убеждённым пацифистом. Он искренне верил, что если оружие станет достаточно разрушительным, то люди просто не посмеют его применять — страх взаимного уничтожения положит конец всем войнам. «Мне бы хотелось изобрести вещество или машину, обладающие такой разрушительной мощностью, чтобы всякая война вообще стала невозможной», — говорил он незадолго до смерти.
В 1888 году судьба сыграла с ним злую шутку. Умер его брат Людвиг, и одна французская газета по ошибке опубликовала некролог Альфреда. Заголовок гласил: «Торговец смертью мёртв». Нобель, открыв утреннюю газету, прочитал о себе такое, от чего его передёрнуло. «Le marchand de la mort est mort» — «Торговец смертью умер». И дальше шёл текст о том, как этот человек разбогател, находя всё новые способы убивать людей. Эта публикация, по мнению многих биографов, стала поворотным моментом. Нобель всерьёз задумался, какую память он оставит после себя.
Ответом стало завещание, подписанное 27 ноября 1895 года в Париже. Почти всё своё состояние — 94 процента — Нобель завещал на учреждение ежегодных премий за выдающиеся достижения в физике, химии, медицине, литературе и за деятельность по укреплению мира. Когда через год, 10 декабря 1896 года, он скончался от кровоизлияния в мозг на своей вилле в Сан-Ремо, и завещание было вскрыто, родственники пришли в ярость: они рассчитывали на эти деньги, но не получили практически ничего. Завещание оспаривалось в судах несколько лет, но в итоге было утверждено шведским правительством, и в 1901 году первые Нобелевские премии были вручены.
Так человек, подавший 16 сентября 1865 года скромную заявку в американское патентное бюро с описанием методов подрыва нитроглицерина, вошёл в историю сразу в двух, казалось бы, несовместимых ипостасях: как создатель самой разрушительной взрывчатки своего времени и как учредитель самой престижной в мире премии мира. Две стороны одной судьбы, примирённые только одним способом — парадоксом, который и по сей день заставляет биографов ломать голову над тем, кем же всё-таки был Альфред Нобель на самом деле.
А как вы думаете: можно ли отделить изобретение от его изобретателя — и может ли создатель оружия по-настоящему желать мира? Делитесь мыслями в комментариях.