Это случается обычно после работы.
Я еду домой в маршрутке, в трамвае, иногда за рулём — и в голове щёлкает: надо позвонить папе, рассказать. Что-то небольшое — что повысили на работе одну девочку из моего отдела, что Аня принесла грамоту с олимпиады, что цены на бензин опять подняли. То, что папа любил обсуждать — простое, бытовое, без надрыва.
Я уже почти достаю телефон. Иногда даже разблокирую. Иногда даже открываю список контактов.
И тогда — каждый раз — секунда, когда я вспоминаю.
Папы нет уже три года.
Я знаю, что это нормально. Психолог сказала — это называется фантомные импульсы. Мозг сохраняет привычку обращаться к человеку дольше, чем сам человек жив. Так бывает у всех. Через год, через два, через десять. Особенно с теми, к кому привыкла звонить.
Я ей кивнула. Сказала «спасибо, понятно». А внутри подумала — да, понятно, что нормально. Но легче от этого не становится.
Потому что секунда между «достаю телефон» и «вспоминаю» — это, наверное, самая болезненная секунда дня. В эту секунду папа как будто ещё жив. А в следующую — снова нет.
И ты теряешь его опять. Не сильно, не разрушительно — но теряешь. Снова. И снова. И снова.
Первое время после похорон я думала, что есть какой-то срок. Что через полгода станет легче, через год — почти отпустит, через два — будешь вспоминать с тёплой грустью, как пишут в книжках про горе.
Я подождала полгода. Год. Полтора. Два. Три.
Стало по-другому. Не легче, а — иначе.
Острая боль ушла. Я больше не рыдаю в ванной, как в первый месяц. Не просыпаюсь ночью с ощущением «где он, как он, что с ним сейчас». Не глажу его старую куртку, которую мама не выкидывает, прячет в шкафу.
Но появилось другое. Тихое. Постоянное. Как фон.
Это ощущение, что в мире стало меньше. Не «без него». А именно — меньше. Как будто из комнаты вынесли один предмет, и она кажется правильной, но что-то не так. Ты не сразу понимаешь, что именно. Просто чего-то нет.
И это «чего-то нет» — теперь со мной всегда.
Я не была с папой особенно близка в последние годы.
То есть мы разговаривали — но обычно. Здоровались, обсуждали машину, погоду, новости. Не было у нас задушевных бесед, не было «папа, я хочу тебе кое-что рассказать». Папа был сдержанный, я тоже была сдержанная — мы наследовали это друг от друга, как форму бровей.
Я думала, мы успеем. Я думала — вот когда я буду посвободнее, когда Аня подрастёт, когда у меня будет больше времени — я начну приезжать к нему почаще. Будем гулять, разговаривать. Я расспрошу его про молодость, про армию, про то, как они с мамой познакомились. У меня было много вопросов, которые я откладывала на потом.
«Потом» закончилось в один день. В августе, в три часа дня. Папа поехал на дачу за яблоками. На обратной дороге у него остановилось сердце прямо за рулём. Ему было шестьдесят восемь.
Я узнала об этом по телефону. От мамы. Она плакала так, что я сначала не поняла, кто звонит.
С тех пор все мои вопросы — они так и остались со мной. Папа их с собой не унёс. Но и ответить на них уже не сможет.
Знаете, что самое странное?
Я плачу о папе не тогда, когда о нём думаю. О нём как раз получается думать спокойно, ровно — он же ушёл, его нет, я с этим живу.
Я плачу — в самые случайные моменты.
Когда вижу в магазине его сорт колбасы. Когда по радио играет песня, которую он любил. Когда мама случайно говорит «папа всегда так делал» и сама вздрагивает от своих слов.
Один раз я заплакала в строительном магазине. Серьёзно — стояла в отделе с шурупами и плакала. Потому что папа всю жизнь возился с инструментами, и я вдруг подумала: а ведь некому больше посоветовать, какой шуруповёрт взять. Он же знал. Он бы сразу сказал «бери Bosch, не выпендривайся». И всё.
А теперь я стою и не знаю.
Эти мелочи — они самые больные. Потому что больших, важных моментов жизни без папы я как-то пережила. Свадьба у меня уже была, когда он был жив. Рождение Ани — было. А вот этот шуруповёрт — без него.
И таких шуруповёртов в каждом дне — десятки. Просто я уже научилась не замечать большинство из них.
Я долго думала, что с этим делать.
Ну, в смысле — должна же быть какая-то техника, какая-то работа над собой. Должно быть что-то, что помогает.
Я читала про горе у психологов. Про этапы — отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Это, оказывается, миф — что они идут по очереди, как уровни в игре. На самом деле они приходят как им вздумается, по кругу, иногда все сразу.
Я ходила к психологу. Это помогло — но в смысле «есть с кем поговорить», а не в смысле «прошло». Не прошло.
Я пробовала «отпустить» — как пишут в книжках. Не получается. Папа — это не воздушный шарик, который держишь за нитку и можно отпустить. Это часть тебя. Отпустить можно только себя.
Я пробовала наоборот — удерживать. Смотреть его фотографии. Ходить на кладбище. Разговаривать с ним в голове. Это тоже помогает — но не «закрывает». Просто даёт побыть рядом ещё немного.
Постепенно я поняла одну вещь, которую раньше не понимала.
Горе не лечится. Оно — встраивается. Становится частью тебя, как старый шрам. Шрам не болит — но он есть, и ты его носишь, и в холодную погоду он иногда ноет.
И это — нормально. Это не значит, что ты застряла в горе. Это значит, что ты любила. И эта любовь никуда не делась.
Мне в этом году исполнилось сорок один.
Папе, если бы он был жив, было бы семьдесят один. Они с мамой одногодки, у них пять дней разницы.
Я недавно поймала себя на том, что разговариваю с ним. Не вслух — в голове. Когда что-то происходит — папа, представляешь, вот так. Когда что-то решаю — папа, как ты думаешь, правильно? Когда что-то получается — папа, я смогла, гляди.
Я не знаю, слышит он или нет. Я в это вообще-то не верю — в смысле «там», в смысле «оттуда смотрит». Но я разговариваю всё равно.
Потому что в этом разговоре он у меня есть.
В этом разговоре я не достаю телефон и не вспоминаю с ужасом, что некуда позвонить. В этом разговоре он просто — слушает. Молча, как при жизни. Иногда — кажется — даже улыбается.
И это, наверное, всё, что мне осталось. И этого, оказывается, достаточно.
Не «достаточно, чтобы было хорошо». А — достаточно, чтобы жить.
У вас есть кто-то, кому вы до сих пор хотите позвонить — а уже нельзя? Или, может, кто-то, с кем вы так и не успели поговорить о главном? Расскажите. Или просто напишите имя — этого человека вспомнят сегодня ещё хоть один раз. Это тоже что-то значит.
«Черновик личности» — честно о том, о чём обычно молчат.