Дед Макар сидел на чурбаке у сарая и мерно, с оттягом, отбивал косу-литовку. Тук-тук-тук-тук. Звон металла разлетался над утренним Корткеросом, смешиваясь с криками петухов и густым туманом, ползущим со стороны реки.
На крыльцо, ежась от утренней свежести, вышел Денис. Внук. Двадцать два года, модная стрижка, в одной руке — банка энергетика, на запястье — смарт-часы размером с блюдце. Денис работал «в айти», зарабатывал в месяц столько, сколько Макар не видел за пять лет пенсии, и считал, что познал устройство этого мира досконально.
— Дед, ну ты даешь, — Денис сладко зевнул. — Шесть утра. Ты бы хоть график свой оптимизировал. Спать надо по фазам, чтобы продуктивность не падала.
Макар остановил молоток, сдвинул на затылок выцветшую кепку и прищурился.
— Фазы — это у луны, Дениска. А у нас — роса. Покуда роса не сошла, трава сама под косу ложится. Солнце припечет — коса мылить начнет, хоть заотбивайся. Пойдешь помогать, или так и будешь с банкой своей стоять?
— Пойду, — оживился внук. — Я, дед, давно за тобой наблюдаю. У тебя процессы вообще не выстроены. Тайм-менеджмент на нуле.
Макар хмыкнул в седые усы, закинул косу на плечо и пошел к пожне.
На лугу, расчерченном длинными тенями от сосен, стоял одуряющий запах клевера и влажной земли. Макар перекрестился на солнце, размахнулся и пошел. Вжик-вжик. Широко, плавно, словно не косил, а танцевал.
Денис шел следом с граблями, то и дело поглядывая на свои умные часы. Через полчаса Макар остановился. Достал из кармана оселок, неторопливо поправил лезвие косы, потом снял кепку, вытер пот со лба и минут пять смотрел, как над лесом собираются легкие перистые облака. Затем неспеша попил квасу из бидона.
— Вот! — торжествующе крикнул Денис, подбегая. — Я же говорил! Простой!
— Чего? — не понял дед.
— Простой рабочего времени! Дед, я засек. Ты каждые полчаса отдыхаешь по семь минут. Это неэффективно! У тебя КПД падает. Надо работать спринтами. Сорок пять минут интенсивной работы, потом пятнадцать минут отдыха. А ты стоишь, на небо пялишься. Ты так до вечера эту делянку не закончишь!
Макар спрятал оселок в карман. Лицо его сделалось серьезным. Он подошел к внуку и протянул ему косу.
— Ну, держи, менеджер. Покажи, как эффективно надо. Спринтами.
Денис самоуверенно усмехнулся. Взял косу. Он был парень крепкий, в спортзал ходил регулярно. Что тут сложного? Размахнулся посильнее и рубанул. Коса глубоко воткнулась в землю.
— Ты не землю паши, ты траву брей, — спокойно посоветовал Макар, присаживаясь на бидон. — Пятку косы к земле прижимай. Ну, пошел! Время пошло, Дениска. Спринт!
Денис сцепил зубы и начал махать. Он вкладывал в каждый удар всю свою силу. Трава летела во все стороны, дыхание сбилось уже через минуту. Он торопился, стараясь выдать максимальную «продуктивность».
Через семь минут его смарт-часы истошно запищали, сигнализируя о пульсе 180 ударов в минуту. Руки налились свинцом. На ладонях, стертых жестким черенком в кровь, лопнули мозоли. Денис тяжело задышал, замахнулся еще раз, коса вильнула, чуть не рубанув его по кроссовку, и парень со стоном осел прямо в скошенную, мокрую траву.
В глазах темнело. Сердце колотилось где-то в горле.
Макар неторопливо подошел, взял из ослабевших рук внука косу.
— Чего ж ты, Дениска, остановился? До твоих сорока пяти минут еще пахать и пахать. График срываем, — без злобы, но с лукавой усмешкой сказал дед.
Денис лежал, раскинув руки, и молчал. Сил не было даже на то, чтобы огрызнуться.
— То-то и оно, — вздохнул Макар. — Тайм-менеджмент ваш... Вы там в городах привыкли машинами командовать, а тут природа. Тут силой не возьмешь, тут уважение нужно. Я на небо смотрел не потому, что ленивый. Я смотрел, откуда ветер потянет, не принесет ли дождь. Оселок доставал, чтоб спина отдохнула, а лезвие звонче стало. Я не с травой борюсь, Денис. Я с ней договариваюсь. Ваш тайм-менеджмент — это как бы побыстрее себя выжать да выкинуть. А мой — как сделать дело, чтоб и на завтра силы жить остались.
Дед закинул косу на плечо.
— Вставай, айтишник. Пошли квас пить. А то эффективность твоего лежания на сырой земле совсем к нулю стремится — простудишься еще.
Денис кряхтя поднялся. Посмотрел на свои красные, стертые ладони, потом на деда, который ровным, пружинистым шагом, не сбив дыхания, шел к дому. Впервые в жизни он подумал, что его умные часы не умеют измерять самого главного — настоящей жизненной мудрости.