Алёшка с Зинаидой дошли до дома неспешным шагом — так, будто боялись, что, ускорившись, растеряют то хрупкое ощущение покоя, что наконец-то вернулось к ним. Дорога от телефонного узла шла через тихую улицу, вдоль которой росли старые вётлы; их ветви чуть покачивались от лёгкого вечернего ветерка, шелестели сухими листьями.
У крыльца они остановились, не сговариваясь. Оба вдруг почувствовали, что не хотят сразу заходить в дом — хотелось продлить этот миг тишины, когда вокруг только деревня, вечер и они вдвоём.
Над садом разливалась песня соловья — чистая, звонкая, переливчатая. Птица пела где‑то в густой листве старой яблони, невидимая, но слышная на всю округу. За ней подхватил второй соловей — чуть дальше, за огородом. Их голоса переплетались, то сливаясь в едином напеве, то отвечая друг другу, будто вели тайный разговор.
Алёшка глубоко вдохнул влажный вечерний воздух, пахнущий землёй, травами и чуть‑чуть — дымом из печной трубы. Он повернулся к Зине, улыбнулся:
— Слышишь? Вот оно, наше… настоящее. Соловьи, вечер, дом наш.
Зина кивнула, подняла глаза к темнеющему небу. Первые звёзды уже проступали сквозь сизую дымку, а на востоке, над лесом, засветилась бледная луна.
— Да, — тихо ответила она. — Настоящее.
Она прислонилась плечом к его плечу. Алёшка осторожно обнял её за талию, притянул ближе. Они стояли так, слушая соловьёв, и каждый думал о своём.
Где‑то вдалеке прокричал петух — запоздало, будто перепутал вечер с рассветом. В соседнем дворе залаяла собака, но тут же умолкла. Соловьи продолжали петь — настойчиво, вдохновенно, будто хотели напомнить: жизнь идёт, она разная, но в ней всегда есть место красоте, верности, любви.
— Знаешь, — задумчиво сказала Зина, когда они отошли подальше, — Клавдия Петровна такая светлая, правда? Вся будто светится изнутри.
— Да, — кивнул Алёшка. — И добрая. Мама говорит, она её с детского сада помнит — всегда такая была: улыбчивая, всем поможет, утешит.
— И вот как же так… — Зина осеклась, прикусила губу.
— Что «как»? — насторожился Алёшка.
— Да так, ничего, — поспешно ответила Зина. — Просто думаю… как хорошо, когда всё по правде. Когда люди такие, какими кажутся.
Алёшка покосился на неё, хотел было спросить, что её тревожит, но не стал. Вместо этого сжал её руку чуть крепче.
— Пойдём домой, — сказал он. — Мама, поди, уже стол накрыла. Жареная картошка с грибами, как я люблю. И мясо в печи запекла.
— Ох, и аппетит у тебя после работы! — рассмеялась Зина, и напряжение, на мгновение возникшее между ними, растаяло.
Они стояли, разговаривая о мелочах: о погоде, о том, что в клубе на следующей неделе кино будут крутить, о том, как соседский кот опять залез на крышу и не мог слезть.
Но в глубине души Зина всё ещё видела: фонарь, дрожащий свет, лицо Тамары, искажённое болью и злорадством, и Михаила — виноватого, жалкого.
Алёшка чуть сжал плечо Зины:
— Пойдём, — сказала Зина. — Но знаешь что? Давай завтра вечером снова выйдем сюда. Просто постоять, послушать.
— Договорились, — улыбнулся Алёшка.
Он открыл дверь, пропустил Зину вперёд.
Прасковья уже накрыла на стол: на середине дымилась сковорода с жареной картошкой, подрумяненной до золотистой корочки, с лесными грибами — Алёшкиным любимым лакомством. Рядом стояло глиняное блюдо с запечённым в печи мясом, румяным снаружи и сочным внутри.
Алёшка шумно втянул носом воздух, заулыбался.
— Ешь, ешь, — махнула рукой Прасковья, усаживаясь напротив. — Наработался нынче, видно, весь день на крыше.
Зина шутливо толкнула его локтем:
— А в меня значит ложкой за недосол? Вот и не буду больше готовить — вдруг вилкой запустишь!
Все расхохотались. Даже Прасковья, обычно строгая, покачала головой и улыбнулась:
— Ну и парочка!
Зина рассказывала про работу: как Клавдия Петровна сегодня всех перепугала, вскрикнув на мышку, а потом сама же первая расхохоталась; как девчонкам спела новую песню и они весь день её напевали. Зина вдруг запела — тихо сначала, потом всё увереннее, и голос её, чистый и чуть дрожащий, поплыл по комнате:
Матросёнок у реки,
Аленькие губки,
Ты возьми меня с собой —
Пойду в одной юбке…
Прасковья замерла с ложкой в руке, повернулась к Зине, прислушалась. Алёшка тоже остановился, поднял голову и улыбнулся. Они заслушались — песня будто перенесла их куда‑то далеко, в другую жизнь, где ветер пахнет морем, а время течёт медленнее.
Зина пела дальше, глаза её чуть затуманились, будто она видела перед собой не избу, а широкую реку, берег, одинокую фигуру у воды:
Если хочешь быть моей —
Поезжай со мною,
Буду я тебя любить,
Называть женою…
Когда она замолкла, в комнате на мгновение повисла тишина — только тикали старые ходики на стене да потрескивала печь.
Прасковья отрицательно покачала головой, вздохнула:
— Хорошая песня… душевная. Но не помню такой. Где ты её слышала, Зинуш?
Зина пожала плечами, слегка смутившись:
— Да так… ещё от бабушки осталось в памяти. Сама не знаю, откуда она её взяла.
— Эх, — вздохнула Прасковья, снова берясь за ложку. — В молодости сколько их было, песен этих… А теперь вот — одни обрывки и остаются. Но эта — ладно сложена, сердце трогает.
Алёшка подошёл к жене, легонько потрепал её по плечу:
— Ещё споёшь? — попросил он. — У тебя хорошо получается.
Зина улыбнулась, чуть покраснела:
— Потом как‑нибудь. А сейчас давайте ужинать — а то картошка остынет!
Прасковья весело хмыкнула:
— Ну, раз хозяйка велит — садимся за стол!
Все рассмеялись, и вечер снова наполнился теплом, уютом и ощущением чего‑то настоящего, что живёт в простых вещах: в песне, в семейном ужине, в добрых взглядах.
Смеялись над Клавдией — как она, переваливаясь утицей, гонялась за кошкой, что стащила со стола кусок пирога, и при этом кричала: «Ах ты, разбойница, да я тебя!..», а сама еле поспевала, держась за поясницу.
— Я вчера с ней в магазине встретилась, — подхватила Прасковья. — Так она такая смешная, раскоряка этакая — идёт, а сама всё оглядывается, чтобы, значит, никто не видел, как ей тяжело. Гордая, хоть и тяжело.
Снова раздался смех — звонкий, лёгкий, такой редкий в последнее время. Алёшка глянул на Зину, поймал её взгляд и вдруг почувствовал, как оттаивает что‑то внутри. «Может, — подумал он, — может, и правда всё наладится? Может, хватит уже этих подозрений, этих обид, этих чужих слов, что лезут в душу?»
Прасковья подливала чаю, рассказывала, как в молодости они с подружками бегали на танцы за три километра, а обратно шли босиком, потому что туфли снашивали до дыр и так берегли. Зина слушала, кивала, улыбалась.
Вечер выходил уютный, добрый, почти счастливый. Каждый подумал, что, возможно, жить мирно — это не мечта, а реальность. Что можно смеяться, есть жареную картошку с грибами, слушать байки Прасковьи и чувствовать тепло родного плеча рядом.
Но обиды уже были накоплены — как сухие ветки в сарае: пока тихо, пока не тронешь, всё хорошо. Но стоит кому‑то неосторожно задеть, бросить спичку недоверия, и вспыхнет пламя, которое не потушить одним добрым вечером.
Зина подняла чашку, сделала глоток чая. Сладкий, с малиной — как в детстве. Улыбнулась Алёшке. Он улыбнулся в ответ.
И никто из них не знал, что завтра принесёт новый день — новые слова, новые встречи, новые испытания для их любви и доверия.
Рано утром Зина побежала к своим. Сегодня выходила замуж её сестра Валентина — за соседского мальчика, с которым они дружили ещё со школы. Свадьбу отмечали у дома: всю ночь готовили угощения, украшали двор гирляндами из калины и рябины, расставляли столы под старой яблоней.
Зину ввиду её положения пожалели и сказали явиться на помощь только утром — чтобы не изнурять себя ночной суетой. Она всё равно чувствовала себя виноватой, что не помогла с приготовлениями, и потому встала чуть свет.
Алёшка должен был подойти попозже: сначала ему нужно было получить зарплату в конторе, а заодно — справить подарок под каравай. Зина мысленно улыбнулась: муж обещал купить Валентине красивый чайный сервиз — тот самый, что они видели в магазине на прошлой неделе.
Зина выбежала на крыльцо, вдохнула свежий утренний воздух, пропитанный запахом свежескошенной травы и печёного хлеба.
Мимо проезжал Гена на телеге, нагруженном какими‑то свёртками и корзинами. Он окликнул:
— Зина, подсаживайся! Я как раз туда еду — помогу добраться.
Она уже сделала шаг вперёд, но вдруг почувствовала, как напрягся Алёшка, стоявший рядом. Он молча сжал кулаки, взгляд стал тяжёлым. Зина вздохнула, помахала Гене рукой и крикнула:
— Спасибо, Гена, но я пока не иду! Чуть попозже приду, пешком.
Гена удивлённо приподнял брови, кивнул и поехал дальше.
Когда он скрылся за поворотом, Алёшка наконец выдохнул и тихо сказал:
— Извини. Просто… не люблю, когда ты с ним рядом. Сам не знаю почему.
— Лёша, — Зина повернулась к нему, в голосе прозвучала усталость. — Гена — просто сосед. Он всем помогает, это его натура. И ничего больше.
Она не стала спорить, не стала объяснять, что ей и так тяжело ходить, а тут ещё лишние километры пешком. Вместо этого развернулась и пошла — с одного конца села на другой, кляня и Алёшку, и Прасковью, и весь белый свет за глупые предрассудки.
Зина шла по пыльной дороге, всё ещё кипя от злости. Мысли крутились вокруг утренней сцены — нелепой ревности Алёшки, его напряжённого взгляда, когда Гена предложил подвезти. «Ну почему он не может просто доверять мне?» — думала она, ускоряя шаг.
Впереди показались товарные составы, стоящие на вокзале. Вагоны тянулись вдоль путей нескончаемой серой лентой — ржавые, потрёпанные, с выцветшими надписями и номерами. Для жителей Грабиловки пролезть под составом было делом привычным: так сокращали путь, не обходя километры путей. Зина и сама проделывала это сотни раз.
Она подошла к составу, прикинула, где начало, где конец, и, оглядевшись по сторонам, ловко опустилась на землю. Прижавшись к шпалам, проползла под первым составом — тот стоял неподвижно, надёжно. Затем под вторым…
И в тот самый момент, когда она оказалась посередине, состав дрогнул.
Сердце замерло. Зина услышала лязг сцеплений, почувствовала, как земля слегка завибрировала под руками. Вагон медленно, но неумолимо тронулся с места.
— Ой, мамочки! — выдохнула она и, собрав все силы, рванулась вперёд.
Проскочила между медленно трогающихся колёс, едва не задев боком железную раму. Вывалилась на другую сторону путей, тяжело дыша, вся в пыли, но целая.
Оглянулась на ползущий состав, и злость, что копилась с утра, вырвалась наружу. Она сжала кулаки и, глядя вслед уходящим вагонам — будто они были олицетворением всех её обид, — громко, со всей душой, послала Алёшке весь свой запас негодования:
— Ну, Лёша, ну погоди! Дождёшься ты у меня! Ревнивец несчастный! Да я же просто… просто жить нормально хочу! Без этих твоих взглядов, без подозрений, без дурацких запретов!
Она отряхнула платье, поправила платок, но дыхание всё ещё сбивалось. Руки слегка дрожали — то ли от пережитого испуга, то ли от бушевавших внутри эмоций.
Солнце поднималось всё выше, нагревая землю. Вдалеке уже виднелся дом её родителей: во дворе суетились женщины в ярких платках, мужчины таскали столы, дети бегали с воздушными змеями. Звучала гармонь, кто‑то смеялся, кто‑то давал распоряжения.
Зина остановилась на мгновение, закрыла глаза и вдохнула этот особенный воздух свадебного утра — воздух надежд, перемен и чего‑то нового, что вот‑вот должно было начаться.
«Ладно, — решила она. — Сегодня день Валентины. И я не позволю ничему испортить его. Ни сомнениям, ни обидам, ни глупым словам».
Расправив плечи, она пошла вперёд — к дому, к сестре, к празднику.
Под вечер Зина очень устала — спина ныла тупой, тянущей болью, в висках стучало, а под ложечкой противно подташнивало. Она села на табуретку у крыльца родительского дома, подальше от суеты, и прикрыла на мгновение глаза, вдыхая вечерний воздух, пахнувший дымком и увядающими цветами с сада.
Во дворе кипела жизнь: молодёжь танцевала под заливистую гармошку. Парни в начищенных ботинках и рубашках навыпуск кружили девушек в ярких платьях. Кто‑то затянул частушку, и все подхватили:
С неба звёздочка упала
На кривую линию,
Слава Валю перевёл
На свою фамилию!
Зина невольно улыбнулась, глядя, как Слава, раскрасневшийся и счастливый, кружит её сестру Валентину, теперь уже по праву жену. Но улыбка быстро погасла — усталость навалилась с новой силой, перед глазами поплыли тёмные пятна.
Она не заметила, как за спиной бесшумно появился Гена. Он встал чуть поодаль, наблюдая за танцами, и на его лице играла лёгкая улыбка. Зина вздрогнула, только когда уловила боковым зрением его фигуру.
В этот момент она заметила, как Прасковья ткнула Алёшку локтем в бок и кивнула в её сторону. Лицо мужа помрачнело. Он решительно направился к ней. Зина обернулась и увидела Гену — тот как раз сделал шаг вперёд, собираясь что‑то сказать.
Сердце ёкнуло. Зина вскочила с табуретки и поспешила наперерез Алёшке — только драки сейчас не хватало на свадьбе сестры!
— Лёша, стой! — она перехватила его за рукав, потянула в сторону от Гены. — Не надо, прошу тебя…
Но Алёшка был непреклонен. Зина почувствовала, как внутри неё вскипает всё, что копилось с самого утра: и злость на его необоснованную ревность, и страх от случая на вокзале, и усталость, и тошнота, и боль в спине. Всё это разом вырвалось наружу.
— Да сколько можно, Лёша?! — голос её задрожал, сорвался на крик, который, впрочем, она постаралась приглушить, чтобы не нарушать праздничное настроение. — Ты целый день ведёшь себя так, будто я тебе изменила! Я пролезла под поездом на вокзале — могла погибнуть из‑за того, что ты меня отправил пешком! Я устала, мне плохо, а ты опять за своё! И всё из‑за чего? Из‑за того, что Гена предложил подвезти? Да ты хоть понимаешь, как это глупо? А ещё умные книжки читаешь!
Алёшка замер, лицо его исказилось от боли и гнева. Прасковья, стоявшая неподалёку, решительно выступила вперёд:
— Дыма без огня не бывает, Зинаида, — строго сказала она. — Парень переживает, видит, что ты с этим Геночкой слишком уж… дружелюбна.
— Мама! — попытался остановить её Алёшка, но Прасковья не унималась.
Зина до побеления костяшек сжимала рукав мужа, стараясь удержать его подальше от Гены, который уже сделал шаг в их сторону, явно намереваясь вмешаться.
Алёшка резко вырвал руку. Не говоря ни слова, он подошёл к столу, налил себе полный стакан спирта и залпом выпил. Затем вытер губы тыльной стороной ладони и, не глядя ни на мать, ни на жену, направился прочь со двора.
Зина осталась стоять, чувствуя, как подкашиваются ноги. Гармошка всё играла, молодёжь всё так же весело плясала, но для неё праздник вдруг потерял все краски. Гена сделал было шаг к ней, но она покачала головой — сейчас ей не нужна была ничья поддержка.
«Что же я наделала…» — с горечью подумала Зина, глядя вслед уходящему мужу. Вечер, который должен был стать радостным и светлым, обернулся новой трещиной
✨Глава 24 последняя глава книги
Пишу впервые, но от всего сердца! Поддержите начинающего автора — лайк и подписка очень важны ❤️
книгу можно читать по ссылке