В конце ноября я разбирала антресоли. Искала пледы, наткнулась на картонную коробку из-под обуви, плотно перемотанную скотчем. На крышке, синей ручкой, моим же детским почерком: «ЁЛКА». Написано аккуратно, заглавными, будто важный документ.
Двадцать три года она там стояла. При переезде из Коптево в Измайлово, это был 2002-й, я упаковала её и поставила в коридор: «временно разберу». Потом «временно» растянулось на всё это время. Появилась другая ёлка, покупная, с мишурой в комплекте. Коробка перекочевала на антресоли и стала частью фона.
Каждый год я её видела, когда лезла за пледами или чемоданом. Смотрела на надпись «ЁЛКА» своим детским почерком, думала «надо бы открыть» и клала плед обратно, потому что надо было ещё ужин готовить. Так и не открывала. Не потому что забывала, а потому что немного боялась не самой коробки, а того, что из неё выйдет. Запаха, что ли. Или чего-то, от чего потом долго не выходишь.
В этот раз у меня были ножницы в руках. Я разрезала скотч.
Что там было
Запах вышел первым, ещё до того, как я приподняла крышку. Не могу объяснить точно, из чего он сложился: картон, немного пыли и что-то ещё, для чего у меня нет слова, кроме как «детство». Я так и сидела с минуту на полу в коридоре, просто дыша.
Потом начала доставать.
Ватный Дед Мороз в красном тулупе, сантиметров двадцать пять. Краска на лице слегка облупилась у левого глаза, и одна рука, правая, была аккуратно отломана и вложена рядом, завёрнутая в газетный клочок. Я не помню, когда она отломалась. Может, я сама положила, чтобы не потерять. Стеклянные шары, семь штук, с вмятинами, один почти белый, два с красной полосой, один с серебряным рисунком, который с одной стороны уже стёрся. Картонная звезда, обклеенная синей мишурой, часть которой отвалилась, остался след от клея. И гирлянда с лампочками-«огурчиками»: пять явно перегоревших, одна треснувшая поперёк.
Всего этого хватило, чтобы я просидела с коробкой на полу ещё минут двадцать, никуда не торопясь.
Знаете, я ожидала чего-то вроде волны. Что накатит, и придётся идти за стаканом воды. Но нет. Было тихо и как-то спокойно. Точнее, не просто спокойно, а как когда очень долго не была в каком-то месте, а потом вернулась, и оказывается, что оно совсем такое же. Стекло шаров было холодным, Дед Мороз весил примерно столько, сколько и должен был весить, борода у него была из ваты, немного сбившейся, и это было совершенно правильно.
У вас такое бывало, когда не особо ничего думаешь, просто сидишь с предметом и всё?
Ёлка стояла в коридоре
Бабушкина квартира в Коптево была однокомнатная. Не маленькая по тем меркам, но ёлку ставили в коридоре: там был лучший угол и больше места. Пахло хвоей, мандаринами и вот этим самым, картонно-ватным, что выходит из коробки, когда её открываешь после года на антресолях.
Мне было лет десять, когда один новый год запомнился особенно. Тридцать первого декабря, примерно в шесть вечера. Дедушка Митя тащил ёлку от лифта, бабушка Зина уже расставляла тарелки и строго следила, чтобы никто не съел маринованные грибы раньше полуночи. Шампанское открывали один раз в году, и дедушка делал это особенно, с поднятыми бровями и тихим «ну вот», точно выполнял ответственное поручение.
Я помогала вешать игрушки, точнее, доставала из коробки и подавала дедушке. Этот Дед Мороз, тот самый ватный, в красном тулупе, вешался последним, на самую высокую ветку. И всегда немного кривой. Я каждый год говорила, что надо поправить. Бабушка говорила: он же дед, не обязан ровно.
Это почему-то запомнилось лучше всего. Кривой Дед Мороз и то, что так даже лучше.
Спорила ли я тогда? Нет. Ну и что спорить, правда, если человек говорит, что так лучше. Бабушка Зина знала про ёлки лучше меня.
А ещё мандарины мы чистили прямо у ёлки, и дедушка Митя клал шкурки на батарею, «для запаха». Квартира потом пахла мандаринами и горячей пылью несколько дней. После первого января ёлка обычно стояла до Рождества, потом до Старого Нового года, а потом ещё немного, потому что жалко было снимать, и можно было уже февраль поставить под вопрос, если никто не скажет убирать. Дедушка говорил, что до весны терпит. Бабушка говорила «хватит, Митя».
Про Деда Мороза мы молчали
С лет восьми я знала, что Дед Мороз в нашей квартире, это папа. Пальто в шкафу, борода из ваты на газете в коридоре, голос чуть выше обычного. Но молчала. Думаю, он тоже знал, что я знаю. Просто по-другому было нельзя.
В 1987-м папа опоздал. Без четверти двенадцать его всё ещё не было. Мама посматривала на часы и делала вид, что всё нормально. Я ела мандарин и тоже делала вид.
Он пришёл в четверть первого. Без бороды, в обычном пальто. Сказал, что автобус. Никто ничего не спрашивал.
Подарки он принёс в обычном пакете. Я сделала вид, что очень удивилась. Мы поужинали и посмотрели «Голубой огонёк». Папа уснул на диване в половине второго.
Вот и весь тот год. Ничего особенного. Но я его помню точнее, чем многие другие.
Думаю иногда, почему именно такие моменты помнишь, а не праздничные, которые специально устраивают. Наверное, в случайных нет усилия. Они не стараются запомниться. Папа в четверть первого без бороды, это ведь никто не планировал сделать частью праздника.
Двадцать три года не открывала
Хорошо понимаю, почему коробка так долго стояла нетронутой. Не страшно было, нет. Просто не хотелось переключаться на то, от чего потом тяжело выходить. Вы знаете, как это с фотографиями: можно месяцами не смотреть, а потом откроешь и час сидишь.
Хотя, если честно, я не каждый год и вспоминала, что она вообще есть. Жизнь идёт вперёд, ёлку наряжаешь купленными шарами, и нормально.
В этот раз, значит, открыла.
Я разматывала гирлянду, нашла, где проводок перетёрся. Осторожно поставила Деда Мороза на подоконник, пока отломанная рука в газетном клочке лежала рядом. Позвонила Кате.
— Мам, ну и что теперь? — сказала она. — Сдай на барахолку, там за советских три цены дают, сейчас снова в моде.
— Нет, — сказала я.
— Ну и ладно, твоё дело. Повесь тогда уже.
Она, конечно, не поняла. Ну и хорошо, незачем. Игрушки я повесила на ёлку все, поверх новых, из магазина. Получилось разношёрстно, и Дед Мороз снова немного кривой. Я вспомнила, что так даже лучше: он же дед, не обязан ровно.
На следующий день я нашла в интернете, как реставрируют ватные игрушки. Оказывается, этим занимаются отдельные люди, у них есть инструменты, специальная краска. Я, конечно, ничего такого не купила. Просто аккуратно приклеила руку обычным клеем. Вышло чуть криво. Но он же дед, не обязан ровно.
Может, я странно трачу декабрь. Сижу с ватным Дедом Морозом из 1982 года, клею отломанную руку, вместо того чтобы купить нормальный набор шаров в коробке. Но я уже не первый раз замечаю: когда достаёшь что-то давнее, ненадолго успеваешь снова почувствовать людей, которых давно нет рядом. Не в плохом смысле, просто они уже в другом времени. Дедушка Митя с его «ну вот» при шампанском. Папа в четверть первого без бороды. Бабушкин запах мандаринных шкурок на батарее.
Стоило хранить коробку двадцать три года, или лучше было отдать кому-нибудь раньше? Я выбрала оставить. Ёлка теперь в старых шарах, и гирлянда горит неравномерно. Катя говорит, что несовременно. Я думаю, что именно поэтому и вешаю. Если у вас тоже где-то есть такая коробка, подпишитесь. Буду рядом.