Первый и главный парадокс Пушкина-критика заключается в том, что его как критика, в профессиональном, систематическом смысле, не существовало. Он не оставил теоретических трактатов, не вёл постоянного критического отдела в журнале и не написал ни одного масштабного обзора «Взгляд на русскую словесность», подобно тем, что позже создаст Белинский.
Большинство критических статей и заметок Пушкина не было напечатано в современной ему периодической печати,
— отмечал историк литературы Б.А. Кузьмин. Пушкина не удовлетворяла ни одна из существующих журнальных платформ, и в конечном счёте это привело его к созданию собственного «Современника». Однако это не означает отсутствия Пушкина-критика.
Напротив, его высказывания о литературе, разбросанные по письмам, наброскам, заметкам на полях и черновикам, стали тем камертоном, по которому мы до сих пор настраиваем понимание всей русской словесности.
В отличие от профессиональных критиков, Пушкин всегда оставался прежде всего художником. Его оценки, как справедливо отмечает А.В. Луначарский, рождались из творческого опыта, а не из отвлечённых теорий. Анализируя литературный процесс, он был практиком высочайшего класса, что придавало его суждениям особую, уникальную достоверность. Системообразующим центром его критики было его собственное реалистическое творчество.
«Слава Озерова уже вянет»: Пушкин об «отцах» литературы
Пушкин мыслил исторически, и потому его оценки предшественников и современников лишены юношеского эпатажа. Он видел в каждом явлении литературы его роль в становлении национальной словесности.
В своем «Путешествие из Москвы в Петербург»., Пушкин писал о знаменитом поэтико-филологическом споре конца XVIII века:
«Тредьяковский был, конечно, почтенный и порядочный человек. Его филологические и грамматические изыскания очень замечательны. Он имел о русском стихосложении обширнейшее понятие, нежели Ломоносов и Сумароков»
Александр Пушкин высказывался о фигуре Александра Радищева Одно из его критических замечаний касалось литературного качества книги: «Путешествие в Москву… очень посредственное произведение».
Также Пушкин писал о Радищеве в статье «Александр Радищев» (1836 год):
Поступок его всегда казался нам преступлением, ничем не извиняемым, а „Путешествие в Москву“ весьма посредственною книгою.
В этом же произведении Пушкин характеризовал Радищева как «политического фанатика, заблуждающегося, конечно, но действующего с удивительным самоотвержением и с какой-то рыцарскою совестливостью»
Ключевой фигурой для Пушкина-критика был Н.М. Карамзин.
Карамзин есть первый наш историк и последний летописец
— писал он, признавая его огромный вклад в реформу языка и создание «Истории государства Российского». В письме к П.А. Вяземскому в 1825 году он дал ему беспрецедентную характеристику: «...вся его “История” есть эпопея...». Для него Карамзин был не просто историком, а «великим писателем во всем смысле этого слова», создателем новой, живой прозы.
Анализируя поэзию В.А. Жуковского, Пушкин тонко подмечал его уникальную роль.
Его стихов пленительная сладость пройдет веков завистливую даль
— писал он в послании 1818 года. Эта фраза стала хрестоматийной, точно фиксируя «сладостную», элегическую природу жуковской музы, столь важную для развития русского сентиментализма и романтизма.
К.Н. Батюшков, по мнению Пушкина, был прямым предшественником его собственной лирики.
Батюшков, — писал Пушкин, — счастливый сподвижник Ломоносова, сделал для русского языка то же, что Петрарка для итальянского.
Он ценил в Батюшкове «истинную гармонию» и «пластику» стиха. А.С. Долинин в своих работах подчёркивал, что Пушкин видел в Батюшкове не только источник «лёгкой поэзии», но и мастера, сумевшего придать русскому языку античную ясность и завершённость, что было одним из главных творческих ориентиров для самого Пушкина.
«Умри, Денис, лучше не напишешь»: о мастерах драмы
Особое внимание Пушкин уделял театру и драматургии, и здесь его оценки были особенно меткими.
Своё восхищение Д.И. Фонвизиным князь Потёмкин выразил в ставшей легендарной фразе: «Умри, Денис, лучше не напишешь!». Эта анекдотическая по форме, но глубокая по сути реплика, сказанная после чтения «Недоросля», говорит о признании комедии вершиной русской сатиры. Однако Пушкин-критик видел и границы таланта Фонвизина:
В "Недоросле"... одно лицо, Простакова, очерчено рукою мастера. Другие лица комедии слишком карикатурны...
— замечал он, указывая на недостаток психологической глубины во второстепенных персонажах.
Самая парадоксальная и спорная страница критического наследия Пушкина — его разбор комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума». В письме А.А. Бестужеву (1825) он нанёс удар по произведению, которое тогдашняя публика считала шедевром:
В комедии “Горе от ума” кто умное действующее лицо? ответ: Грибоедов». Чацкий совсем не умный человек — но Грибоедов очень умен.
Он видит в Чацком лишь рупора авторских идей, а не живую личность, и критикует саму структуру комедии: «...во всей комедии ни плана, ни мысли главной, ни истины». Что это — непонимание или прозорливость? Возможно, и то, и другое. Пушкин требовал от драматургии шекспировской объективности, когда характеры живут своей собственной жизнью, а не служат лишь для выражения идей. С этой точки зрения «Горе от ума» было шагом вперёд, но ещё не достижением высшего реализма.
Не менее интересна и принципиальна позиция Пушкина в полемике вокруг баллад. Он, начавший свой путь под знаменем карамзинизма, с интересом следил за спорами о «народности» и вскоре по достоинству оценил творчество П.А. Катенина — главы так называемых «литературных архаистов», ратовавших за простоту, суровость и «простонародность» слога в противовес элегической «сладости» карамзинистов. Пушкин признавал справедливость упрёков Катенина в адрес его прежних учителей и писал о «славянских стихах Катенина, полных силы и огня, но отверженных вкусом и гармонией». Как отмечает исследователь, Пушкин прислушивался к критике Катенина, хотя и не принимал её во всём: его двойственное отношение — «заинтересованное и критическое одновременно». Эта сложная игра мнений, а не простая смена учителей, блестяще характеризует Пушкина-критика: он способен был оценить силу даже в лагере литературных противников и усвоить из неё ценное для себя.
В «Опровержении на критики» Пушкин, по сути, формулирует основной принцип нового реалистического искусства:
Истина страстей, правдоподобие чувствований в предполагаемых обстоятельствах — вот чего требует наш ум от драматического писателя.
Именно исходя из этого, он сурово оценивал драмы своего времени. О трагике В.А. Озерове, который при жизни считался знаменитостью, Пушкин вынес беспощадный приговор в заметках на полях статьи Вяземского.
Озеров, по мнению Пушкина, только писатель "посредственный". Он "сделал шаг в слоге, но искусство чуть ли не отступило". "Геркулесовского в нем нет ничего".
Слава Озерова уже вянет, а лет через десять, при появлении истинной критики, совсем исчезнет.
Это пророчество сбылось с поразительной точностью.
Не менее резко Пушкин отзывался о драматургии А.А. Шаховского, одного из главных антагонистов карамзинистов. В лицейской эпиграмме «Угрюмых тройка есть певцов — Шихматов, Шаховской, Шишков» он высмеял «Беседу любителей русского слова», а позже, в «Евгении Онегине», иронично назвал Шаховского «неутомимым», а затем заменил эпитет на более точный: «там вывел острый Шаховской». Поразительна в этом контексте эволюция самого Пушкина, который, начав с карамзинизма и арзамасского высмеивания «архаистов», впоследствии признал силу таких фигур, как Катенин, и сумел синтезировать в своём творчестве и «сладость» Жуковского, и «огонь» Катенина.
«Властитель дум» и учитель: Пушкин о западных современниках
Восприятие Пушкиным западноевропейской литературы также было глубоко аналитичным и эволюционировало с годами.
Кумиром молодого Пушкина был Джордж Байрон. Он признавался: «...от которого я тогда с ума сходил». Однако со временем его взгляд становится трезвее. В наброске 1827 года «О трагедиях Байрона» Пушкин делает важное наблюдение:
Английские критики оспаривали у него гений драматический, и Байрон за то на них досадовал. Дело в том, что он постиг, полюбил один токмо характер (именно свой)...
Отсюда, по Пушкину, и главная слабость байроновской драматургии: её герои — лишь варианты одного и того же лица, лишённые подлинной объективности.
Байрон, столь оригинальный в “Чайльд-Гарольде”, в “Гяуре” и в “Дон-Жуане”, делается подражателем, коль скоро вступает на поприще драматическое.
Контрастом Байрону для Пушкина был Шекспир: «Как мелок по сравнению с ним Байрон-трагик!». Шекспир представлял высший идеал драматического искусства — «люди, люди, с их страстями, с их заблуждениями». В отличие от Байрона, который распределял черты своего «я» между героями, Шекспир создавал характеры объективные, многосторонние и живые. Влияние этой шекспировской объективности стало определяющим для реалистической драматургии самого Пушкина, особенно в «Борисе Годунове».
Огромное влияние на Пушкина оказал и создатель исторического романа Вальтер Скотт. Его метод — изображение частной жизни на фоне исторических событий — Пушкин блестяще использовал в «Капитанской дочке». Оценивая Скотта, Пушкин подчёркивал его историзм и умение «домашним образом» показать эпоху, приблизив её к читателю.
«Свободный подвиг» Гнедича и перевод-соревнование Жуковского
Пушкин не просто ценил переводы как способ познакомить Россию с мировой литературой — он понимал перевод как творческий акт, как соревнование с оригиналом. Ярким примером его отношения стала оценка двух великих переводов Гомера.
В начале октября 1830 года Пушкин написал эпиграмму на Гнедича:
Крив был Гнедич‑поэт, преложитель слепого Гомера,
Боком одним с образцом схож и его перевод.
Однако поэт вскоре зачеркнул эти строки — вероятно, осознав неуместность шутки или пересмотрев своё отношение к титаническому труду Гнедича.
Уже позже, 8 ноября 1830 года, Пушкин откликнулся на выход перевода «Илиады» (опубликованного в 1829 году) стихотворением, в котором выразил глубокое уважение к труду переводчика:
Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи;
Старца великого тень чую смущённой душой.
В заметке для «Литературной газеты» Пушкин также подчеркнул масштаб проделанной Гнедичем работы, назвав её «совершением единого высокого подвига» и отдав должное поэту, посвятившему лучшие годы этому труду.
Говоря о творчестве Жуковского, Пушкин назвал его «гением перевода». В письме к Гнедичу от 27 сентября 1822 года он восхищался мастерством Жуковского и написал о нём: «В бореньях с трудностью силач необычайный!». Эти слова подчёркивали способность Жуковского не просто воспроизводить оригинал, а творчески переосмысливать его, создавая на русском языке равноценное художественное произведение.
Сходную мысль сформулировал сам Жуковский в афоризме
«Переводчик в прозе — раб, переводчик в стихах — соперник».
Он произнёс эту фразу, оценивая переводы басен Крылова с произведений Лафонтена. По мысли Жуковского, Крылов не следовал рабски за оригиналом, а вступал с ним в творческое состязание — и в результате рождались самобытные русские тексты.
Пушкин полностью разделял эту позицию: для него перевод тоже был формой творческого соревнования, где задача переводчика — не копировать, а создавать равноценное произведение на родном языке, способное встать в ряд с оригиналом по художественной силе и значимости.
Для справедливости: недальновидные суждения Пушкина
Будучи гениальным критиком, Пушкин, тем не менее, не был свободен от ошибок. Некоторые его пророчества не сбылись, а оценки, данные сгоряча, оказались поверхностными.
Одним из ярких примеров служит его отзыв о «Горе от ума». В письме А. А. Бестужеву (январь 1825 года) Пушкин высоко оценил комедию Грибоедова: отметил «ум и весёлость», признал, что «половина стихов должна войти в пословицу», и выделил «черты истинно комического гения». При этом он сделал важное замечание о поведении Чацкого: герой высказывает «речи, которые умнее его самого». То есть Пушкин не отрицал достоинств пьесы, но указал на драматургическую нелогичность в поведении персонажа.
Время показало, что эта деталь не умалила значения комедии: пьеса Грибоедова стала бессмертной, а её герои — одними из самых ярких в русской литературе. Этот случай — лучшее доказательство того, что Пушкин был критиком‑художником, а не учёным‑аналитиком: он искал в драме шекспировской объективности и тонко подмечал даже мелкие несоответствия.
Сложным было и отношение Пушкина к поэме Н. В. Гоголя «Мёртвые души». Хотя Пушкин был вдохновителем замысла и горячо поддерживал работу Гоголя, первые впечатления от текста могли быть неоднозначными. Со временем Пушкин всё отчётливее видел масштаб произведения, что говорит о его способности пересматривать первоначальные оценки. Это показывает, что даже Пушкин был подвержен влиянию первого впечатления и нуждался во времени, чтобы осознать всю глубину нового, подчас шокирующего таланта.
Поздний Пушкин пренебрежительно отзывался о романтической прозе А. А. Бестужева‑Марлинского, которая в 1830‑е годы пользовалась огромной популярностью. Он критиковал её за «блестки остроумия» и «вычурность» стиля, считая характеры надуманными. В этом он, возможно, был прав: проза Марлинского действительно быстро устарела. Однако сам Марлинский как критик и общественный деятель был Пушкину ближе; Пушкин ценил его горячность и преданность литературе.
Наконец, его отношение к некоторым современникам‑поэтам (например, к Н. М. Языкову или Е. А. Баратынскому) подчас было слишком строгим. Как справедливо заметил Ю. М. Лотман, Пушкин, став признанным главой русской литературы, был иногда излишне требователен к младшим современникам, судя их по себе. Эта требовательность, однако, шла от его представлений о высоком предназначении поэзии.
В кругу друзей и в «Современнике»
Пушкин активно участвовал в литературной жизни не только как автор, но и как член «Арзамаса», а затем как издатель. Его переписка с друзьями — Вяземским, Дельвигом, Кюхельбекером — полна критических замечаний, часто резких, но всегда глубоких. Он не боялся спорить с ними и признавать их правоту, если они были убедительны.
В 1836 году он добился права издавать собственный журнал — «Современник». Этот журнал стал для него не просто источником дохода, а трибуной, где он мог проводить свои литературные и эстетические идеи. В нём были опубликованы его последние значительные критические статьи и заметки. «Современник» стал образцом серьёзного литературного журнала, свободного от дешёвой полемики и бездарной брани.
«Климат, образ правления, вера»: теория народности
В полемике 1820-х годов о народности Пушкин занял свою, уникальную позицию, синтезирующую требования самобытности и европейского просвещения. В черновых набросках, которые публикаторы назвали «О народности в литературе» (1825–1826), он сформулировал тезис, ставший фундаментальным для всей последующей русской критики:
Климат, образ правления, вера дают каждому народу особенную физиономию, которая более или менее отражается в зеркале поэзии.
Для него народность была не этнографической бутафорией — не «описанием сарафана», — а отражением «духа народа». Важное уточнение Пушкина указывает на относительность суждений о национальной самобытности:
Народность в писателе есть достоинство, которое вполне может быть оценено одними соотечественниками — для других оно или не существует, или даже может показаться пороком...
Эту мысль он блестяще проиллюстрировал в статье «О предисловии г-на Лемонте к переводу басен Крылова» (1825), где сравнил французского баснописца Лафонтена и русского баснописца Крылова как двух великих представителей «духа обоих народов». Эта формула в равной степени относится к сущности и Лафонтена, и Крылова, каждый из которых выразил национальный характер.
Требования к критике: против брани и дилетантизма
Пушкин оставил несколько значительных размышлений о самой природе критики. В неоконченной статье «Опровержение на критики» (1830) он признавался:
Будучи русским писателем, я всегда почитал долгом следовать за текущей литературой и всегда читал с особенным вниманием критики, коим подавал я повод.
Из этого, однако, не следует, что он был доволен состоянием современной ему критики. Напротив, он был к ней строг: «Критики у нас нет», — утверждал он, полемизируя с теми, кто считал, что её достаточно.
Состояние критики само по себе показывает степень образованности всей литературы вообще
— этот афоризм Пушкина подчёркивает её первостепенную роль.
Главное требование Пушкина к критику — это беспристрастие, основанное на глубоком понимании искусства.
Критика не есть брань, а брань не есть критика — этот принцип, который позже разовьёт Белинский, был для Пушкина краеугольным. Он презирал поверхностные и оскорбительные выпады Ф.В. Булгарина или Н.И. Греча, которых он не раз высмеивал в своих заметках и эпиграммах.
Пушкин о Белинском и Белинский о Пушкине
Александр Пушкин высказывался о работе молодого Белинского в 1830‑х годах. В заметке, опубликованной в его журнале «Современник», Пушкин писал:
Жалею, что вы, говоря о «Телескопе», не упомянули о г. Белинском. Он обличает талант, подающий большую надежду. Если бы с независимостью мнений и с остроумием своим соединял бы он более учёности, более начитанности, более уважения к преданию, более осмотрительности, — словом, более зрелости, то мы имели бы в нём критика весьма замечательного.
Это высказывание отражает мнение Пушкина о молодом критике, который на тот момент проявлял перспективный талант, но ещё не обладал достаточной зрелостью и глубиной знаний. Пушкин отмечал сильные стороны Белинского — независимость суждений и остроумие, — одновременно указывая на необходимость углубления теоретической базы и уважительного отношения к литературной традиции.
После смерти Пушкина (1837) Белинский прошёл сложный путь осмысления пушкинского наследия. В начале 1830‑х годов он высказывал критические замечания о поздних произведениях поэта, характеризуя их как «закат таланта». Однако со временем его оценка кардинально изменилась. Кульминацией этого переосмысления стал цикл из одиннадцати статей о творчестве Пушкина (1843–1846), где Белинский не просто анализировал произведения, но и формировал канон восприятия пушкинского гения.
В своих работах Белинский раскрывал глубину и новаторство пушкинской поэзии, подчёркивая её связь с русской действительностью. Так, он писал:
Поэзия Пушкина удивительно верна русской действительности, изображает ли она русскую природу или русские характеры; на этом основании общий голос нарёк его русским национальным, народным поэтом.
Особенно значимой стала его интерпретация «Евгения Онегина». В одной из статей Белинский провозгласил:
«Онегин» есть поэтически верная действительности картина русского общества в известную эпоху. …Его можно назвать энциклопедией русской жизни и в высшей степени народным произведением.
Эта формула — «энциклопедия русской жизни» — прочно вошла в литературный обиход и определила подход к анализу произведения на десятилетия вперёд.
Белинский также подчёркивал уникальность художественного метода Пушкина, отмечая:
Пушкин был призван быть первым поэтом‑художником Руси, дать ей поэзию как искусство, как художество, а не как прекрасный язык чувства.
И в другом месте:
Если б мы хотели охарактеризовать стих Пушкина одним словом, мы сказали бы, что это по превосходству поэтический, художественный, артистический стих, — этим разгадали бы тайну пафоса всей поэзии Пушкина.
Таким образом, сложилась своеобразная преемственность: Пушкин, отметив талант молодого Белинского, задал ориентиры серьёзной критики, а Белинский, пройдя путь от скепсиса к глубокому пониманию, стал главным истолкователем пушкинского наследия. Их интеллектуальный диалог, хотя и не был прямым, сформировал основы русской литературной критики XIX века: от пушкинского требования беспристрастности и глубины анализа — к белинскому принципу историзма и социальной значимости искусства.
Оценка филологов: Пушин как гениальный читатель
Значение Пушкина-критика было по достоинству оценено филологами XX века. Ю.М. Лотман в своих работах показал, как глубоко Пушкин понимал литературный процесс своего времени. В.В. Набоков в своих лекциях и комментариях к «Евгению Онегину» не раз подчёркивал проницательность Пушкина-читателя. А.С. Долинин исследовал пушкинскую историософию и его отношение к западной философской мысли. Все они сходились в одном: Пушкин был не просто «гениальным читателем», но и мыслителем, чьи суждения о литературе имеют непреходящую ценность.
Заключая, можно сказать: Пушкин-критик — это удивительный сплав: аристократическая непринуждённость, дружеская ирония и глубочайшее понимание законов искусства. Он не оставил системы, но создал точку отсчёта. Его оценки — это не истина в последней инстанции, а повод для размышления, стимул для понимания. Они живут своей жизнью, часто более долгой, чем те статьи, которые он критиковал. И когда сегодня мы слышим его слова о Фонвизине, Грибоедове или Жуковском, мы понимаем, что перед нами не просто поэт, а великий критик, чьё мнение остаётся одним из самых авторитетных в истории русской литературы.
«Брань не есть критика». Этим афоризмом Белинский не просто отделял литературный анализ от личных выпадов, но и утверждал высокую миссию критика — быть «судьёй, а не участником», служить истине, а не амбициям.
Книжный клуб Бо[к] Набокова