Дни идут. Складываются в месяцы, годы, приносят любовь, боль, радость, взрываются опьяняющей весной, томят испепеляющей духотой лета, вспыхивают прощальным огнем осени. Как осенние листья, кружась на ветру, замирают в золотых мертвых кучах, дни исчезают в прошлом. Из года в год будут кружиться на ветру листья и умирать, смешиваясь с землей, и будет приходить зима репетицией смерти, но потом март опять будет вдыхать жизнь в природу, и листья будут возвращаться на голые ветки - лишь прошлое нельзя вернуть. Жизнь проходит, ускользает, как песок между пальцев, но слепки дней остаются в памяти, как картинки в цветном калейдоскопе. Картинки из памяти заковываю я в мертвые буквы и выплескиваю на бумагу в надежде удержать, сохранить, вернуть безвозвратное.
Весною рассвет. Мелькание зелени в заляпанном окне электрички. До ночи полупьяное шатание по улицам. Кажется, что любовь на всю жизнь, и хочется, чтобы юность никогда не кончалась.
Летом молчание сопок, врезавшихся в низкое северное небо. Хор комаров над бескрайним болотом. Тундра, залитая кровавыми пятнами неизвестных полярных растений. Вспыхнувшая во мху драгоценная россыпь брусники. Путь через бездорожье без конца и цели.
Зимою ночь начинается с утра, и в веселой ночи, расцвеченной праздничной иллюминацией, мороз не дает усидеть на месте, и снежинки на ресницах девушек и на мехах их шуб сверкают драгоценными жемчужинами
Но только осенью тревожный ветер рождает беспокойство в груди, в прозрачности леса сквозит сокровенный лик бытия, и любовь полыхает невыносимым багряным пожаром.
Путь, лежащий передо мной, мне неведом, но я хотел бы пройти достаточно много, и я надеюсь, что мне уготован последний приют на одной из тех дремучих северных троп, в краю озер и болот, где прекрасная ведьма являлась мне между деревьев. Один ждет награды в конце пути, другой покоя, третий истины, но я не хочу конца, мой путь легок и бесцелен, и, как знать, не будет ли мой последний приют лишь мимолетным привалом, уютной ночевкой перед новым переходом. Жизнь удивительна, и мне дорого все, что я повстречаю на пути, и обо всем этом я хотел бы написать. Жизнь стоит этого, надо только писать правду. Пусть мой век не из красавцев, да и любезным его не назовешь, но так и быть, я подаю ему руку, как равному. Только вот в ногу с ним я не пойду. Пусть сам догоняет, если может.
РАЙ ДЛЯ БАБУШЕК, СОБИРАЮЩИХ БУТЫЛКИ.
Весной жизнь происходила на улице и состояла из пива и флирта. А что ж еще делать, когда тебе восемнадцать лет, и солнце стучится в окна, и улица полна полураздетых девиц? Университет превращался в пляж, притон, бродвей, но никак не храм науки. Рай для бабушек, собирающих бутылки и ментов. Добродушные университетские менты, давно заразившиеся от студентов беспечностью и чувством юмора каждые два часа совершали объезд территории и каждый раз кого-нибудь попанибратски винтили за распитие. Разве могло нам тогда придти в голову, как скоро юности придет конец!
Той весной разразился короткий роман Светы с Глебом.
За Светой ухаживало трое моих друзей. Света была одинаково благосклонна ко всем троим и, кажется, всем троим предпочитала пиво и круглосуточные гулянки. Моих друзей это устраивало - они тоже любили пиво. Кешка был преданней и назойливей всех. Когда Света встречалась с ним - почти каждый день - они любили заходить ко мне на работу - сомнительная шарашка, где я временно изображал человека, разбирающегося в компьютерах - и забирать с собой. Я был доволен, потому что солнце стучалось в окна, а Кешка был богат - сын академика - и всегда был рад выставить друзьям пива, особенно, если этого хотела Света. Света была тоже довольна, потому что не смотря на то, что Кешка был не только богат, но еще и остроумен, легок на подъем и бескорыстен, она с ним часто скучала. Кешка был доволен. просто потому что он был классный доброжелательный и общительный чувак, любил веселые тусовки и любил Свету. Так втроем мы переживали наше солнечное безделье. Пили пиво, пили водку, ходили по гостям, ездили на разные дачи, пикники, винд-серфинги etc. Света была полна желаний, реже идей, а верный Кешка был всегда рад исполнить самые безумные затеи.
Вообще, Света обращалась с Кешкой довольно по-блядски. Конечно, он сам был виноват. Это всегда успокаивает нашу блядскую совесть в чужой беде. Как будто кому-то бывает легче от того, что он сам виноват. Конечно, он сам виноват, объясняла Света, потому что с женщинами нельзя так себя вести, нельзя быть отзывчивым и предупредительным, и готовым выслушать и помочь, и т.д. и т.п., и я цинично кивал головой. Я был один из немногих, кто никогда не ухаживал за Светой. Я слишком давно ее знал. Мы с ней просто дружили. У нас были очень ненавязчивые, искренние и свободные отношения, и Света страсть как любила продемонстрировать это Кешке. Она как будто хотела подчеркнуть этим дистанцию, на которой она его держала. Даже когда один раз они приехали за мной на велосипедах, - новое развлечение - и у нас оказалось два велосипеда на троих, Света поехала на раме у меня, а не у Кешки. Даже когда на одну из наших пьянок Света принесла поляроид, и мы, упившись, снимали что ни попадя, она фотографировалась со мной, а не с Кешкой. Кешка стоял за фотоаппаратом.
Я не думаю, чтобы Света поступала так из сознательной вредности. Мы ведь редко сознательно мотивируем свои действия, в лучшем случае мы додумываем мотивации потом. А что там творится внутри нас и толкает на то или другое в момент совершения поступка - в этом ни Лев Толстой, ни Зигмунд Фрейд не разберутся. И очень хорошо.
Один раз, правда, Кешка попробовал нарушить дистанцию. Я его и надоумил. В тот самый велосипедный вечер мы потом замутили ураганную попойку, у Кешки собралось уйма народу, и все перепились, и в четыре часа ночи Света захотела какого-то там вина, и Кешка с кем-то еще битый час разъезжали по объятой холодной рассветной дымкой Москве, а когда они вернулись с заказом, Света уже легла спать. Тогда Кешка окончательно напился и никого не впускал к Свете в комнату, хотя один парнишка очень порывался - посмотреть по видаку какой-то кич, но Кешка настоял и потихоньку сам пошел к Свете. Не знаю уж, что у них там произошло, но через пять минут из комнаты выскочила и рванула в прихожую разъяренная Света, а следом поплелся и опущенный Кешка. Кешка так и излучал смирение, раскаянье и мольбу, но Света - такую бурю чувств, что у меня нет слов, чтоб их описать. Так они и застыли на полчаса в дверном проеме. Света была большая охотница до театральных эффектов.
Это главный способ добиться власти над человеком – заставить его почувствовать себя виноватым. «Ты меня не любишь,» – говорит жена мужу подкаблучнику, и он не помня себя готов на все, чтобы оправдаться. Ему некогда и подумать, что это она его не любит, что это она его использует. «Ты не хочешь служить своему государству, которое тебя вырастило, дало тебе образование, заботится о тебе,» - говорят тебе власть имущие, забирая тебя в армию, и ты не успеваешь даже удивиться – что это за призрак такой – государство?
Потом Света все-таки умилостивилась и вернулась в комнату досыпать, а Кешка побрел на кухню. Кешка пришел, пьяный-пьяный, жалобный, его библейско-еврейское лицо с горбатым носом, пухлыми губами, выпученными глазами и отрастающей за несколько часов щетиной расплылось в дряблый безвольный и печальный ком, он обнял меня и сказал с тоской: "Серег, что мне делать?" Откуда я знал, что ему делать? Я сам не знаю, что мне делать. Вероятно, я предложил ему выпить. Но с тех пор Кешка больше ничего не позволял себе по отношению к Свете и все ее блядство воспринимал как должное. Он ждал своей очереди.
Однажды, теплым апрельским вечером мы, расположившись на одной из лавочек близ памятника Ломоносову, забавлялись пением и игрой на гитаре (пиво само собой). Университет потихоньку пустел, становясь уютней, оставались только самые стойкие гуляки. Вдруг с дальней от нас стороны памятника появилась довольно волосатая и неспешная фигура. Услышав и увидев гитару, фигура нерешительно остановилась и сделала несколько шагов в нашу сторону. Тут мы убедились, что это Глеб. Глеб тоже разглядел нас и, сияя не сходившей с лица белозубой улыбкой, направился к нам.
- Здорово!
- Здоровеньки булы, - сказал он, пожимая нам руки.
У него были светлые хайры, скорее не очень аккуратные, чем очень длинные. Джинсы были порезаны в нескольких местах, и на вытертой джинсовой куртке во всю спину красовалась надпись "Doors". Тогда весь этот маргинальный рок-н-ролльный антураж был в моде среди претендующей на культурность молодежи. Его открытое лицо с большими голубыми глазами светилось лукавством, весельем и бездельем. Из рюкзака он достал бутылку пива.
- Что, Сергей, все пьянствуешь? - спросил он меня.
- Да ты, я смотрю, тоже не пепси-колу пьешь.
Глеб внимательно оглядел свою бутылку.
- Это обман зрения, - весело сказал он. – Оно на самом деле безалкогольное.
- А у нас, ты думаешь, какое?
- Ну тогда все в порядке.
- Присоединяйся к нам.
- Легко.
- Куда шел-то?
- Да… Куда глаза глядят. Духовной жаждою томим в пустыне мрачной я влачился. И шестикрылый серафим на перепутье мне явилсяю
И Глеб залился заразительным жизнерадостным смехом, сверкая белоснежными зубами.
- А познакомьте меня с молодым человеком, - вдруг потребовала не очень трезвая Света.
- Вы разве не знакомы? - удивился Кешка. – Глеб, это Света. Света, это Глеб.
- Алиса, это пудинг, пудинг, это Алиса, - вставил Глеб.
- Очень приятно, - сказала Света.
- Очень приятно, царь. Царь, очень приятно, - сказал Глеб, не переставая смеяться.
Сам Глеб утверждал, что его словарный запас состоит из пятнадцати слов; остальное - цитаты.
- Глеб, а вы играете на гитаре? - поинтересовалась Света.
- Да, я раньше был страшным гитарастом. У меня даже был в школе "урал", который я потом благополучно пропил (ха-ха).
- А можете что-нибудь сыграть?
- Да, Глеб, давай, - подхватили мы.
Но Глеб принадлежал к числу тех любителей рока и дренча, которых и просить особенно не надо - дай только волю. Он с удовольствием взял гитару, при этом в его голубых глазах сверкнула бесовская искра, порочная и смешливая, и запел. У него был неплохой, довольно сильный голос и очень темпераментная манера пения. Композиция, которую он нам исполнил (кажется из репертуара группы Хуй забей), была настолько непотребной, хоть и остроумной, что даже у меня уши завяли. Глеб остался очень доволен произведенным впечатлением, потому что все хоть и морщились, но хохотали. Все-таки следующей он спел вполне цензурную эпическую балладу, в которой повествовалось о злоключениях каравана верблюдов, который вез в пустыне Кар-баши сорок тонн анаши. В общем, он окончательно развеселил нас, и мы внутренне решили гудеть до утра. Что мы и сделали.
- Это что, и есть тот самый Глеб Рябинов? - недоверчиво спрашивала потом Света.
- Тот самый пьяница и дебошир? Да он похож на херувима. А какие у него глаза! Господи, какие у него глаза!
- В тихом омуте черти водятся, - сказал я.
- А у него есть девушка?
- Кажется, и не одна.
- Бабник он, ваш Глеб, вот он кто, - вздохнула пьяная от водки и от весеннего солнца Света.
- Наверное.
РУБАШКА БЕЛАЯ, ВСЯ В ГОВНЕ!
Итак, нашим героем будет Глеб. Конечно, можно было бы найти кого-нибудь и подостойней. Ну, действительно, кто такой Глеб? Никакими подвигами он не прославился, никаких открытий не совершил! Вот бы описать человека значительного, нравственного и целеустремленного! Такой и помрет если - не жалко, потому что помрет красиво, мужественно и за правое дело! А то наоборот, заняться обличением, найти какую-нибудь язву современного общества и вцепиться в нее. Да только кого обличать? Не нового русского же в зеленом пиджаке и с растопыренными пальцами, который разве что для анекдота годится! Уж и так ему, бедняге, так достается, что я просто восхищаюсь мужеству людей, которые до сих пор готовы быть таким всеобщим посмешищем. Не политиков же с попами, делящих власть - за это, глядишь, и сесть не долго. Уж какая она ни есть демократия, а лучше с ней не ссориться. И с оппозицией, и со святой церковью лучше не ссориться - с глупостью бороться опасно.
Так что, как ни крути, а лучше Глеба героя мне не найти. Конечно, он пожалуй, и не очень-то привлекателен, особенно когда стоит на физфаке, подпирая стенку, во рту пересохло, под глазами черные круги, перегаром бьет за версту, и, заметьте, не на лекции, не на семинаре, а так, на лестнице безо всякого дела, ищет, небось, где опохмелиться. Но мне он люб, какой есть - а где ж другого взять? Так что придется уж терпеть его, похмельного и охрипшего, и бледного, и со взглядом не горящим, а мутным. Еще к тому же и безденежного. По крайней мере я застал его с утра именно таким. Так как у меня тоже на пиво не хватало, а у Глеба были хотя бы сигареты, мы закурили и принялись ждать судьбу.
- Позавчера пьянствовал во ВГИКовской общаге, - рассказывал Глеб. - А у них сантехнику меняют. И они все старые унитазы в коридор выставили, как на вернисаж. Так там один орел нарезался, и его проперло унитаз с балкона скинуть. Ну, пьяному-то, известное дело - по хую мороз, а за полярным кругом будут расти апельсины! Он его дотащил и захреначил вниз со всей дури. А, знаешь, оказывается унитазы, когда их с семнадцатого этажа кидаешь, бьются, как тарелки. Ну, его это прибило, он и давай унитазами кидаться. Бегает от одного толчка к другому, как Любовь Орлова в этом... фильме "Светлый путь" от станка к станку. Народ над этим прикололся, давай к нему присоединяться. Это называется, как Том Сойер красил забор. И вот один парнишка притащил унитаз на балкон, поднимает его... А в унитазе-то дерьмо оставалось. Так что парень поднял, а оттуда как хлынет! И у него рубашка белая вся в говне!
Судьба явилась в образе Вани Севортяна, который денег не дал. И Володя Шмелев, и Миша Чекин, и Виталик Свистунов - никто денег не дал. Все подходили потрепаться, но никто не хотел дать денег. Начался перерыв. Народу прибавилось. Тогда Глеб взялся за дело серьезно. Он остановил пробегавшего по лестнице Макса Кувшинова и обратился к нему:
- Макс, ты знаешь, что перед Белкой и Стрелкой в космос была запущена собака Лайка?
- Ну допустим.
- Допустим. А знаешь, что с ней произошло?
- Что, что. Сдохла она там.
- Ты ни хера не знаешь! Она жива, и до сих пор крутится на орбите. Ей КГБ секретно пищу доставляет. Но сейчас, в связи с кризисом экономики, денег на поставки не хватает. Приходится собирать пожертвования.
- Ты что ль собираешь?
- Ну, допустим...
- На пиво, что ль, не хватает?
Как ни странно, Макс денег дал, правда немного. Тем же способом с горем пополам удалось развести еще троих. Для начала этого было достаточно.
Встав в гастрономе за столик, мы жадно присосались к пиву и первые несколько минут пили молча. Потом у Глеба в голове слегка прояснилось, и он довольно сказал:
- Не понимаю я людей, которые жалуются на похмелье. Ведь знали, на что идут, а потом ноют: голова болит, кости ломит...
- Где вчера-то набухался?
- Да на работе насвинячились. Зашли два дружбана...
Глеб работал ночным сторожем в детском саду. Вообще-то это был не детский сад, а компьютерный центр, который временно ютился в детском саду. Дети, играя в подвале, устроили пожар и сожгли офис. Ну и сами сгорели, понятно. Поэтому теперь, пока новый офис не нашли, центр арендовал подсобные помещения у детского сада напротив. Ночной сторож был нужен, потому что подсобка закрывалась только изнутри на задвижку. Поэтому кто-то должен был оставаться внутри, чтобы закрыть дверь вечером и открыть утром. Глеб должен был ночевать в детском саду два раза в неделю. При этом ему дозволялось что угодно - спать, пить, трахаться, единственной обязанностью было встать и убраться к началу рабочего дня. Пока было лето, ночевать было одно удовольствие. В подсобке рядом с компьютерами хранились в изобилии детские матрасы, простыни и одеяла, единственный их недостаток был, что они были очень маленькие. Приходилось стелить по три матраса, несколько простыней etc. Но когда лето кончилось, и детский сад начал работать, простыни начали потихоньку забирать. Скоро из белья остались одни наволочки, а их надо было стелить штук по десять. Но стелить-то - бог с ним! Вот укрываться наволочками была сущая мука. Однако Глеб предвидел время, когда из подсобки исчезнут даже матрасы, и придется спать, просто завернувшись в куртку.
- Ну ты, вообще, пьянствуешь беспрерывно, - заметил я.
- А, брось! Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет. Вон, Иннокентий туда же, меня просто умиляет. "Глеб, ты слишком много пьешь, надо завязывать, надо браться за дело, у тебя столько способностей!" И откуда такая заботливость?
Действительно, после разрыва со Светой Глеб стал очень много пить. Не было, кажется, дня, чтобы Глеб, появляясь в Универе, был не пьяный, не похмельный или не собирался напиться. Конечно, его и раньше нельзя было назвать трезвенником, да и все мы, если признаться, почти не просыхали, но это уж было что-то совсем из ряда вон выходящее. Что и говорить, с любовью шутить опасно!
А с любовью Глеба шутить было опасно вдвойне. По крайней мере Света после разрыва с ним житья не знала. Ладно уж, что почти ежедневно пьяный Глеб заваливался к ней в гости и до ночи препирался с ней на пороге. Ладно уж, что по ночам неизвестные часами изъяснялись ей по телефону в любви, перемежая признания обильным матом и оскорблениями. Но что бы вы сказали, когда в какой-то бульварной газетенке в разделе интимных услуг появился Светин телефон, и она неделю не знала отбоя от старых похотливых козлов? Но что бы вы сказали, когда у очередного Светиного избранника сгорел холл на этаже? К последнему происшествию, правда, Глеб свою причастность начисто отрицал.
Когда мы закончили пиво, Глеб удовлетворенно изрек:
- Похмелье - это маленькое чудо. Кажется - так будет всю жизнь, уже ничто тебя не спасет. И вдруг - начинает отпускать.
Но денег у нас больше не было, и мы пошли обратно на фак. Разумеется мы рассчитывали кого-нибудь встретить. Так оно и произошло.
Навстречу нам в развевающемся на ветру потертом кожаном пальто на непомерно тощем теле шествовал Влад Свердлов. Все мы трое понимали, чем это грозит.
ПРЕЗРЕНИЕ К СУЕТЕ, СПОРТУ
И ЗДОРОВОМУ ОБРАЗУ ЖИЗНИ.
Влад достал из черных, тоже потертых джинс пачку неизменного marlboro lights, предложил нам и взял сигарету себе. Он всегда закуривал, встретив кого-нибудь, даже если разговор ограничивался взаимным приветствием. Автоматическим жестом он откинул в сторону спадавшие на лоб хайры, скрывавшие внушительные мешки под глазами и прикурил от извлеченной из другого кармана модной зиппы. Затянувшись, он спросил:
- Ну что?
- Что, "что"?
- Что делаете?
Влад страдал одним свойственным многим пьющим людям крайне болезненным психологическим пороком. Он не мог отказаться от выпивки. Не то чтобы он был законченным пропойцей, который не может жить без спиртного. Но если только предложение выпить повисало в воздухе, даже если оно повисало полувопросительным намеком, даже если деньги были только у него, даже если ему не очень-то и хотелось, чужой, но властный внутренний голос тут же начинал нашептывать ему соблазнительные картины грядущей попойки. Конечно, он мог усилием воли послать этот голос к черту, но если к внутреннему голосу присоединялся еще чей-нибудь, он как правило сдавался.
Так произошло и на этот раз. Мы вернулись в гастроном.
- Ну что, бутылку столичной и какой-нибудь закуски?
- Деньги твои.
- А какая водка сейчас лучше? Я, что-то, давно водки не пил.
- А это как у тебя с деньгами. Вон ферейн возьми.
- Ферейн...Бутылку...И что же на закуску? Слушайте, бутылки- то как-то мало. А может на фиг ее, закуску? Возьмем какую-нибудь запивку и еще бутылку. А то на еду можно подсесть, потом не слезешь.
- Да конечно на фиг. Берем еще баттл.
- Может быть, все-таки, подумаем, - сказал Глеб.
- Да брось, Глеб, панику сеять. Богема ты, или дерьмо собачье?
- Думаешь в сказку попал? - сказал Влад. - Время розовых слоников прошло. Так...Но запивки надо взять. Только какой?
- А пойдем распивать в столовую. Там запивку и возьмем.
Столовая обладала неоспоримыми достоинствами - там были стулья, крыша над головой, тепло и даже стаканы. Единственным ее недостатком было, что там нельзя было распивать спиртное. Но разве что-нибудь могло нас остановить, если нам чего засело в голову.
Вообще-то, когда Влад бывал при деньгах, он любил ходить по кабакам. Удовольствие, конечно, дорогое в нашем не приспособленном для жизни городе нуворишей, но периодически Влад бывал в состоянии его себе позволить, когда разживался деньгами от богатых родителей из Оренбурга, или еще где-нибудь. Но когда с деньгами было хуже, как сейчас, например, Влад безропотно переключался на образ жизни обычного советского студента, нисколько не меняя при этом стиля своего поведения.
Влад именовал себя декадентом, и в стиль декадента входило:
любовь к черному цвету - экзистенциализм, черные джинсы, черные подглазицы, черный кофе - с чашки черного кофе двойной крепости в буфете рядом с профессорской столовой Влад начинал свой день,
слабость к кокаину и кислоте,
характерный, хотя и не очень утонченный выбор литературы, где рядом с Булгаковым соседствовали Ремарк и Жан Поль Сартр,
астма и постоянное курение,
презрение к суете, спорту и здоровому образу жизни.
Когда мы допили первую бутылку Влад был уже изрядно пьян, глаза его подернулись влажной дымкой, а вальяжная барская речь лилась расслабленной безостановочной рекой.
Тут-то одна из поварих таки заметила у нас водку, хотя мы и честно прятали бутылку в рюкзак после каждого розлива.
- Молодые люди, здесь вам не распивочная, - сказала повариха.
Поскольку мы, поддатые и разомлевшие, на это замечание никак не отреагировали, через несколько минут она высказалась более прямо:
- Вы чего не слышали, что я сказала? Давайте забирайте свою бутылку и дуйте на улицу.
Глеб попытался смягчить ее:
- Ну что вы, в самом деле. Мы тут сидим тихо, никому не мешаем, вам жалко, что ли?
- Давайте, давайте, здесь общественное место!
Тут Влад включился в разговор:
- Ну может не надо?
- Чего не надо? Я не понятно говорю, что ли?
- Ну, подруга, может не надо? - не обращая внимания, повторил Влад, аристократически растягивая слова и грассируя.
- Совсем обнаглел, что ли? Какая я тебе подруга? Сейчас милицию вызову!
- Да бросьте вы. Ну зачем это вам?
По всему было видно, что уходить он и не собирается.
- Что зачем! Незачем тут кабак устраивать! Идите на улицу, там и пейте.
- На улице холодно.
- Ну а я тут причем? Давай, проваливай.
- Может, все-таки, не надо? Мы тут тихо посидим, допьем и уйдем.
Поскольку ясно было, что никакими уговорами Влада не выдворить, поварихе ничего не оставалось, как смягчиться. Не вызывать же, действительно, ментов!
- Ну а если милиция зайдет, вас увидит? Вы представляете, что мне будет?
- Да мы незаметно!
Повариха еще поворчала для порядка и, наконец, милостиво разрешила:
- Ну ладно, сидите. Только бутылку прячьте. И чтоб никаких беспорядков!
- Конечно! Спасибо вам большое.
- Да не за что уж.
Я уже не в первый раз наблюдал эту своеобразную дипломатию Влада. Как-то раз до этого мы с ним нарвались в автобусе на контролера, а у Влада, ясное дело, не было билета.
- Ну что, штраф плати, - сказал контролер.
- Нету.
- Тогда на выход.
Влад, который перед этим всю ночь пил, поднял на контролера осунувшееся лицо с отсутствующими глазами и неаккуратной щетиной.
- Мужик! Ломы.
- Давай выходи.
- Ну ломы.
Что же вы думаете, через пять минут контролер отстал.
- Я, Влад, твоей наглостью просто восхищаюсь, - сказал я.
- Ну а что делать? – невозмутимо отвечал Влад. - Собрались люди выпить водки, на улице холодно, сам бог велел пойти в столовую. А тут их выгоняют. Ну не уходить же, действительно! Что я неправильного-то сделал?
- Да нет, все правильно. Я удивляюсь, только, как она тебя взашей не вытолкала!
- Да, с ними говорить, на самом деле, просто. Они, как только видят, что ты не такой бюргер, как они, у них сразу почва из под ног уходит. Если бы мы еще пять минут поговорили, я бы мог ее хоть трахнуть на месте.
- Ой, светоч ты наш, ох, ничего, что мы рядом сидим? - карикатурно запричитал Глеб.
- Да я ей два раза прямо в глаза посмотрел, она чуть сознание не потеряла. Ты думаешь, у нее в жизни много секса? Вот ее жизнь - столовая, магазин, телевизор, муж, такой же бюргер, как она. Ты посмотри вокруг, они все - бюргеры. Сидят и жрут. Потом закончат рабочий день, поедут домой, выпьют свое пиво, посмотрят сериал, трахнут своих супругов и лягут спать. Это все бюргеры! - на лице у Влада застыла брезгливая гримаса.
- Не будем бюргерами! Будем веселиться! Наливай, Влад! - закричал Глеб.
- Что такое вся их жизнь, - продолжал декадент, - весь их быт - это один страх смерти. Они думают, что могут заглушить его пивом и телевизором. Телевизором, где им рассказывают успокаивающие сказки о морали и религии, и гражданском долге. А нам осталось только умереть. Но мы можем умереть красиво.
Рассуждения о бюргерах были верным признаком, что декадент напился.
- А вы знаете, между прочим, - сказал Глеб, - что двадцать пять лет назад во Франции была построена первая студенческая баррикада?
- О! Ну это повод. Давайте-ка выпьем.
- А мы без повода и не пьем!
- Вот были студенты! - продолжал Глеб. - Отрывались по полной программе. Аж в историю вошли. А что сейчас? Одно загнивание. Кто сейчас пойдет на баррикады?
- А чего, слабо, что ли? - после минутного глубокомысленного раздумья спросил Влад.
- Мне не слабо. Но кто еще?
- Пошли, - сказал Влад.
- Пошли.
- Ты как? - спросил меня Влад.
- Легко.
- Я серьезно, - сказал Глеб.
- Я тоже серьезно, - сказал Влад.
- Где баррикадироваться-то будем? - спросил я.
- Надо подумать.
- Единственное осмысленное место – это ГЗ.
- ГЗ ты хрен удержишь. Такое пространство, с кучей выходов…
- Другого варианта нет.
- А можно взять верхние этажи. Где музей.
- Точно! Там-то чего? Надо только перекрыть лифт и черный ход.
- А в окна выбросим флаги.
- Надо будет принести микрофон, чтобы объявлять наши требования.
- А какие наши требования?
- Да придумаем.
- Нам нужна информационная поддержка. Листовки бы какие-нибудь напечатать…
- Напечатаем. У меня на работе принтер халявный.
- А чтобы привлечь народ, на первом этаже устроить бесплатную раздачу пива.
- Идея хорошая, только где ты столько пива нароешь?
- Да, пожалуй. Ну хер с ним, с пивом.
- Ну решено, - сказал Влад. - Значит, завтра, часов в двенадцать встречаемся у меня и пойдем смотреть местность.
- Завтра на факе агитируем народ.
- Я пошугаю насчет микрофона, - сказал Глеб.
- Ну за такой план надо выпить, - сказал Влад.
Столовая тем временем закрывалась. Посетители давно разошлись, и в зале погасили свет. Проворные уборщицы в грязных белых халатах мыли пол и вытирали со столов. Про наш дальний угол забыли.
- А вы в курсе, что столовая закрывается? - сказал я.
- Действительно, закрывается. –
- Что это нас не выгоняют?
- А ты не напрягайся, - сказал Влад. - Не выгоняют и хорошо.
- Может спрячемся здесь? - сказал Глеб.
- Захватим столовую? - спросил Влад.
- Ну. Будем ураганить тут всю ночь.
- Тогда надо еще водки взять.
- Как же ты за ней выберешься? Столовую-то запрут.
Но выбираться из запертой столовой не потребовалось. Уборщица все-таки пришла вытирать наш стол.
- А вы тут что делаете, - изумленно спросила она. - Столовая давно закрыта. А ну марш на улицу.
- Уходим, уходим, - успокоил ее Глеб.
Мы вышли на улицу. Глеб был до крайности возбужден идеей предстоящей баррикады. Он пел, приставал к девушкам, пугал бабушек, потом вскочил на скамейку и прокричал:
- Я не говорю ни о какой революции. Я говорю о том, чтобы хорошенько повеселиться!
Дальше шел весь монолог Моррисона из фильма "Doors".
Да, Глеб, вообще, был неуправляем и опасен для окружающих. А уж когда пьяный, так просто слов нет. Вечно нарывался на драки, попадал в ментовку, устраивал дебоши. Не удивительно, что Света его бросила. Света, правда, утверждала, что причиной разрыва послужил он сам, но кто разберется в этих сердечных делах!
На лавочке мы допили водку.
- Так, - сказал Влад. -У вас денег нет.
- Угу.
- И пить негде.
- Угу.
- Но пить надо.
- Угу.
- Ладно, покупаем еще, идем ко мне.
- Угу.
ОРАЛЬНЫМ СЕКСОМ СЫТ НЕ БУДЕШЬ!
Она резко повернулась к нему, заставив его остановиться, и глаза ее сверкнули.
- Ты меня больше не любишь?
- Люблю.
- Тогда скажи: я люблю тебя.
- Я люблю тебя.
Они слились в долгом демонстративном поцелуе.
Света отметила, что девочка страшна, и вызывающий наряд нисколько ее не скрашивает. Все эти хиппушки страшненькие, - подумала Света, оглядывая разноцветное пончо, клеши, бусы, расшитый бисером ксивник. Мальчик был непомерно высок, тощ, сутул, что рядом с ней, низенькой и толстой, выглядело особенно нелепо, в замызганной джинсовке, и его нестриженые патлы, которые он, наверное, выдавал за хаер, свисали отвратительными сальными клоками. Хороша парочка! Такие парочки вечно целуются и устраивают любовные объяснения в многолюдных местах. Словно отражение в кривом зеркале, следом за парочкой прошли два нескладных очкастых юноши с безумными глазами и птичьими голосами, широко размахивавших руками и не глядевших под ноги, так они были увлечены разговором - не о континуум-гипотезе, как можно было бы подумать, глядя на них, а об очередной версии очередной компьютерной игрушки, разобрала Света. Свете невольно вспомнился похмельный Глеб, стоявший на ступеньках физфака и вдруг воскликнувший с мукой: "Господи, ну и рожи!" И правда, какие только рожи не попадаются в Универе.
Света поднесла бутылку к губам и принялась сосредоточенно дуть над ней пытаясь извлечь чистый музыкальный звук, как показывал Кешка. У нее как-то раз получилось, но поймать нужный прием она не смогла, и дальше опять выходило только бесплодное пыхтенье.
-Это же просто, - сказал Кешка, - я не понимаю, чего у тебя не получается. - И он нежно дохнул на свою бутылку, и она отозвалась нежным ровным гудком.
-Здорово, - улыбнулась Света и поставила бутылку обратно на вентиляционную тумбу.
Она достала из пачки последнюю сигарету и через силу закурила. Курить совсем не хотелось. Тем не менее она спросила:
-Что сигарет больше нет?
-Да, сейчас сбегаю куплю.
Кешка молниеносно сорвался и скрылся за углом. Пока он удалялся, Свете пришло в голову, что в этой безрукавке со своим семитским лицом, щетиной и реактивными движениями, он похож на исламского боевика, какими их показывают по телевизору в романтических репортажах из горячих точек. Подумав так и посозерцав некоторое время голубые струйки дыма, она снова взяла с тумбы пиво и вернулась к своим музыкальным упражнениям. Она вспомнила, как училась играть на дудочке, и тогда тоже вместо нужной ноты у нее вечно выходил то какой-то глухой плевок, то пронзительный визг. После нескольких неудачных попыток она отчаялась и поставила бутылку на место. Не получалось. Сигарета докурилась, а новой не было, и Кешка что-то не возвращался. Ну что ты будешь делать! Света надула губы и, сложив руки на груди, облокотилась о тумбу.
У нее не было мужчины уже черт знает сколько времени. Столько не живут. Света не привыкла обходится без мужчин, она не знала, что без них делать. Ей нужно было мужское тепло, грубые нежные лапы, колючая щека. Да где их возьмешь! Разве ей когда-нибудь попадались мужчины? Все эти бесформенные мальчики, малолетние жеребцы, да стареющие козлодои были игрушками в ее руках, занимательными безделушками. И она тратила на них свою душу. Она не могла без любви. Ну как так можно жить!
Кешка наконец вернулся - как всегда запыхавшийся и довольный, и протянул ей пачку.
-Карпов встретил. Звали бухать - еле отбился.
Всегда он кого-нибудь встречает, и его зовут бухать, - подумала Света. В подтверждение вдалеке действительно показались Карпы в сопровождении шумной толпы однокурсников-собутыльников и помахали рукой. В глазах у Кешки было написано предложение присоединиться к их обществу. Ему не сиделось на месте. Ничего, посидит, - подумала Света, - тоже мне, за женщиной ухаживать взялся.
Ах, тяжело давалось Кешке ухаживание, не знал он, чего делать и о чем говорить наедине, скучнел и робел, прятался в бесцельную жажду деятельности. То ли дело в компании - там он был и остроумен и беззаботен. Друзья его любили. Да и кто будет спорить, что он отличный парень? В конце концов, почему бы и не он? - подумала Света, снова оглядывая его и пытаясь от нечего делать возбудить в себе хоть какой-нибудь интерес, чувство к нему. Но здесь все уже давно было решено. Он не был ей нужен, преданный друг, бескорыстный воздыхатель, вернее нужен, конечно нужен - человек, который всегда придет на помощь, прибежит по первому зову, выслушает, простит, да что там - она знала, что он, ни на минуту не задумавшись, выполнит любую ее прихоть, самую взбалмошную и бессмысленную, никогда не позволит себе обидеться, хоть она и блядствовала у него на глазах, на разных вечеринках трахалась со своими хахалями чуть ли не в его кровати, но нужен только для этого. Он был чем-то само собой разумеющимся, мебелью, мягким креслом, в котором всегда можно отдохнуть, евнухом. В его безотказности и интеллигентности, которыми она так беспощадно пользовалась, ей чудилось что-то немужское. Да он и был - мальчик, девственник, ничего-то не знающий и не понимающий. Все они - мальчики.
-Ой, а здесь занято. А где же наши?
-Да мы же не тут были. Вон где наши. Мы с тобой промахнулись.
Оба подошедших уже едва стояли на ногах, им приходилось поддерживать друг друга, тем не менее в руках, в карманах, за пазухой, короче повсюду, где это возможно, у них были напиханы новые бутылки пива. Они буквально ломились от пива. Первый, одетый в проклепанную косуху, был невообразимо широк, высок, волосат и бородат. Глаза у него совсем остекленели, и лицо превратилось в мертвую маску, зато голос был громовой, и слова он выговаривал медленно и старательно, как автоответчик. Второй, напротив, был невысокий, щуплый, стриженый, с очень живым расплывшимся в улыбке лицом, и заплетающимся языком он ворочал быстро-быстро, так что получалось какое-то нечленораздельное кряканье, и разобрать ничего нельзя было. Именно он управлял своим внушительным товарищем, который, как бычок, поворачивался и ориентировался с трудом.
-Здравствуйте, - очень учтиво сказал бородатый, неожиданно разглядев Свету.
-Здравствуйте.
-Смотри, какие люди, - сказал он своему приятелю.
-А мы думали наши здесь. А, оказывается, наши вон там. Промахнулись.
-Бывает, - сказала Света.
-Да, бывает. Можно я закурю? - он достал сигарету и зажигалку и долго тщился попасть сигаретой в пламя. - Ни хуя не выходит, - развел он руками в отчаяньи.
Кешка выручил его своей зажигалкой.
-О! Спасибо. Да. А мы вот, тут пьем.
-Это заметно.
-Мы во-он там.
Он помолчал некоторое время.
-А приходите к нам! Пойдем!
-Мы подумаем, - сказала Света.
-Ну, присоединяйтесь.
Со множеством комментариев им наконец удалось развернуться, и они удалились.
Кешка смеялся:
-Ну мужики набрались!
-Да уж.
И впрямь, что ли, к ним присоединиться? Ах, хоть куда-нибудь бы.
Все они мальчики. Кешка - мальчик, и другие - мальчики, и Глеб - тоже мальчик. Сколько бы он ни кричал, ни куражился, чтобы из себя не строил, все равно будет мальчиком, беспомощным и беззащитным, способным только на пьяные истерики и театральный надрыв. И он тоже ничего-то не знает и не понимает, хоть глаза у него чистые и голубые, и открытая белозубая улыбка. Ах, господи, как же жить!
Обладатель голубых глаз тем временем неуклонно приближался. В течение предшествующего часа мы с Глебом непрерывно заправлялись пивом у метро Университет, и это привело нас в очень приподнятое настроение. Особенно Глеба, у которого руки чесались для очередной выходки.
Завидев Свету с Кешкой он очень воодушевился.
-Счас нарушим идиллию, - сказал он, и, загорланив громкую песню, направился прямо к ним.
-Здорово, Иннокентий.
-Здорово, Глеб.
-Дай пива попробовать.
-Да чего его пробовать - пиво як пиво! (Это была, конечно, шутка.)
-Ну и чего ты тут делаешь?
-Да вот, видишь, пиво пьем...
-Давай выпьем по-нормальному!
-Глеб! Хм...
-Есть сигареты-то?
-Есть.
Глеб, радостно горланя, закурил.
-Давай сейчас водки купим, забухаем!
-Глеб, понимаешь...
-Иннокентий! Мы же с тобой братушки!
-Братушки, братушки.
-Так давай обнимемся!
Света была недовольна вторжением, и Кешка напрягся. А Глеб, делая вид, что не понимает, в чем собственно дело, продолжал себе горланить, трепаться, гоготать и отхлебывать у Кешки пиво.
-Иннокентий, я предупреждаю, меня психические посещают, - вдруг заявил он и залился долгим громким неприличным смехом.
-Чего у вас денег, что ли, нет? - с надеждой спросил Кешка.
-Денег у нас, кстати нет! - сказал я.
-Да, Иннокентий, выручил бы братушек-то!
-Сколько вам надо-то?
Кешка думал, что после этого мы уйдем. Плохо же он знал Глеба. Получив деньги, Глеб только еще больше воодушевился.
Наконец, улучив момент, Кешка подошел ко мне и тихо сказал:
-Ну, Серег, ну что в самом деле такое! Ну что, не понимаете, что ли? Ну уведи его.
-Сами разбирайтесь, - предательски сказал я.
Тут снова подскочил Глеб, уже довольно пьяный, и тихо начал нашептывать:
-Ну Иннокентий, давай нормально выпьем, чего тебе тут делать! Поехали в гости.
-Нет, Глеб, - твердо сказал Кешка. - Езжай сам.
-Да чего тебе она далась? Пойдем с нами.
-Глеб!
-Ладно, Глеб, пойдем! - сказал я.
-Да подожди, давай его возьмем.
-Ну не хочет он.
-Иннокентий! Тварь ты дрожащая, хоть и право имеешь!
-Пойдем, пойдем, магазин закроется.
-Иннокентий, оральным сексом сыт не будешь!
Кое-как я его оттащил и убедил откланяться, и, погорланив на прощанье, он последовал за мной.
Наступал вечер.
И этого человека я любила, - подумала Света, снова дуя над бутылкой.
На фиг все это было нужно?
На фиг все это?
Я НЕ СОЗДАН ДЛЯ СЕМЕЙНОГО СЧАСТЬЯ!
Хотя в иные дни Кешка бывал совсем не против с нами выпить. И то сказать, у них с Глебом был общий повод – привязанность к Свете не разъединяла их, а соединяла. Правда, любил он сначала поотнекиваться, поломаться, изображая занятого человека. Это была у него idée fixe, что он занятой. Он ведь где-то там прирабатывал программистом (хотя деньги ему платили там по редким праздникам, да и зачем ему работать, с таким-то папой), и на это у него уходило несколько ночей в месяц. А днем он работать не мог физически, потому что всегда появлялся кто-нибудь и уводил бухать. Правда, ночью тоже кто-нибудь частенько появлялся. Так что, от такой жизни Кешка был постоянно невыспавшимся и спал урывками в самое неожиданное время дня, когда выдавался свободный часок. У него была мечта – поспать и вовремя сделать работу. Хотя в душе и сон, и работу он презирал и считал их лишь досадными помехами, и всегда был готов ими пренебречь. Он, вообще, предпочитал спартанский образ жизни – никогда тепло не одевался, тягал штангу, пил холодное пиво на морозе. На самом деле, тот еще это был спартанец. Торопился, а нигде не успевал, форсил силой воли и презрением к трудностям, и не мог устоять ни перед каким соблазном. Так что на следующий день он, конечно же, поддался на наше предложение, хотя начал с того, что мужики я не могу у меня работа стоит я спать хочу, но безропотно дошел до магазина и только у прилавка вдруг опять запротестовал: «Давайте только водку не будем!» Но Глеб его убедил: «А кто хочет водку-то? И я не хочу. Сейчас купим, начнем пить и будем гундеть: и зачем мы эту гадость купили?» После таких убийственных доводов Кешке оставалось только обреченно вздохнуть: « Опять напиваться!» но Глеб и тут его поправил: «Не напиваться, а культурно выпивать».
Потом уже, когда мы расселись в укромных кустах у памятника Ломоносову на трех сдвинутых лавочках и открыли, и разлили, и, вообще, выпили порядочно, Глеб невзначай сказал:
-Сегодня утром почувствовал себя почти совершенно трезвым. Оказалось – не менее приятно, чем пьяным.
-Вот, вот. И охота вам столько пить! Не надоело еще?
-А чего? С утра выпил весь день свободен, - сказал Глеб.
-Да сколько ж можно!
-Ой, да брось ты.
-Так уже и спиться не долго!
-Да что ты заладил бездуховный разговор какой-то? Тут оппортунизмом попахивает! Ты эти элементы сладкой жизни, бросай давай!
-Я не заладил, а серьезно говорю тебе.
-Ну что, что? Что серьезно ты мне говоришь?
-Да то, что завязывать пора. Ты на себя посмотри, уже алкоголик почти!
-Ну не алкоголик, а человек любящий культурно выпить…
-Культурно! Тебя такая культура знаешь куда доведет?
-Куда?
-Куда, куда. Сопьешься, вот куда!
-Ну и что! Господи! Чего же ты такой загруженный-то. Будь проще и веселей. Все-то бы вам просчитать и продумать. Расслабься!
-Хватит уже расслабляться. Глеб, неправильно все это. Работать надо, за дело браться. Ты бы столько мог добиться! С твоими-то способностями.
-Ну и зачем? Дом, семья, работа. Любящая жена, здоровые дети? Копить деньги на цветной телевизор, машину, дачу? Отрастить пузо к сорока годам, заплыть жиром и умереть в глубокой старости в окружении внуков? Они жили счастливо и умерли в один день. Нет, это не для меня.
-Ты кого обмануть хочешь, меня или себя? У тебя этого просто нет. И не будет никогда, если будешь продолжать в том же духе. Надо останавливаться. Ты куда катишься? Все проебал! Вон, и Света от тебя ушла. Хоть бы девушку себе завел!
Вот заладил! Еще и Свету приплел. Глеб всегда срезался, когда Кешка апеллировал к Свете. А чего апеллировать-то! С собой бы сначала разобрался, а потом уж других отчитывал.
Все-таки, не смотря на все свои замечательные качества, Кешка был удивительно неразвит. Элитное происхождение ни на грош не придало ему ни аристократизма, ни утонченности. Гениальный папа-академик, ограждая его могучим крылом от жизненных бурь, сам при этом, витая в заоблачных высях биоэнергетики и глядя на реальную жизнь разве что с высоты балкона своей академической квартиры, на котором он подобно Хемингуэю работал, стоя и дыша свежим воздухом, к тому же редко появлявшийся на родине, имел, видимо, слабые представления о том, что ребенку требуется развиваться, так что Кешка вырос, парадоксальным образом сочетая в себе тепличность и дикость. Он не воспринимал стихов, а в книгах читал только диалоги, да и то редко, в чем без стыда признавался, был уверен, что хорошие фильмы снимают для того, чтобы было скучно смотреть, не подозревал, что существуют какие-то отличия между портвейном и, скажем, хересом и, вообще, всем напиткам предпочитал сладенький аперитив “Клюква” – мерзостное, но дешевое пойло, и свято верил, что у хорошего человека все всегда будет хорошо, и все трудности, в том числе и в личной жизни, можно преодолеть терпением и силой воли. Что-то у самого у него это не очень получалось. Но он этого не понимал. Он искренне верил, что когда Света перебесится, она, покинутая всеми, оценит его преданность и выйдет за него замуж.
-Я не создан для семейного счастья, - сказал Глеб после паузы.
-А для чего ты создан? Для помойки?
-А пусть бы и так. Должен же кто-то быть и на помойке.
Кешка открыл было рот для очередного нравоучения, но Глеб перевел стрелки:
-О, вернулся, вождь краснокожих! Ну иди сюда, раз пришел.
Вождь краснокожих с сияющим лицом пробирался сквозь кусты. На самом деле это был щуплый парнишка лет пяти, которому в упор было не чем заняться. А тут такая удача – три дяди пьют водку. Звали вождя краснокожих Юрой, как мы выяснили с пол часа назад, когда он только начал нам надоедать.
(-Тебя как зовут? – спросил Глеб.
Мальчонка потупил глаза и, хихикая, не сразу ответил:
-Юра.
-Ну сейчас я заберу тебя к себе, Юра.
Юра молчал.
-Хочешь?)
Тогда эта угроза подействовала, и Юра убежал, оставив нас в покое.
Но он быстро сообразил, что к чему, и вернулся, и с тех пор на протяжении всей пьянки потихоньку нас доставал. Вся беда была в том, что Юрина мама была прикована к инвалидной коляске. Она сидела посреди дорожки и увлеченно что-то писала, лишь изредка окликая своего отпрыска, на которого это, ясное дело, не производило никакого впечатления. Ясно, что она не очень-то могла его развлечь. А нам отдуваться. Что уж тут поделаешь. Будто лучше компании, чем три молодых поддатых идиота пятилетнему дитяти найти нельзя.
Ну ладно уж, пришел, так пришел, все равно не прогонишь.
-Ты стихи какие-нибудь знаешь? – спросил Глеб.
Но Юра все больше стеснялся и кривлялся.
А Глеб знал много стихов. У него была феноменальная память. Прочитав книгу, или посмотрев фильм, он половину помнил наизусть. Оттуда были и его цитаты. Пришлось ему начинать.
-Давай: добрый доктор Айболит – он под деревом –
Как бы не так. Глебу пришлось продолжать самому:
-сидит. Приходи к нему лечиться и корова, и –
-и волчица.
-Ну вот видишь, - сказал Глеб. – А говоришь не знаешь. И жучок, и червячок, и –
Всего неудобней было то, что ложная деликатность не позволяла нам пить при ребенке. Приходилось все время держать за пазухой наготове стаканы с водкой, чтобы, как только Юра отвернется или соизволит заняться чем-то другим кроме нас, тут же выпить. А это было не таким уж простым делом, потому что сначала надо было чокнуться – хоть пластмассовые стаканчики и не звенели – а пока успеешь чокнуться, Юра как правило уже поворачивался обратно, и приходилось, несолоно хлебавши, прятать стакан обратно за пазуху.
-И откуда в тебе, Иннокентий, этот какой-то прямо конформизм? – спросил Глеб. (Юра куда-то скрылся.) – Работать, не пить, просто мещанство какое-то! Ты – богема, или дерьмо собачье?
-Я – нормальный человек.
-А я ненормальный?
-Глеб. – пауза, терпеливый педагог набирает воздух и тихо продолжает. – Если ты будешь столько пить, то станешь ненормальным.
-Ну и что? Чего в этом плохого? Общество придумывает штампы – нормальный, ненормальный, чтобы забивать головы таким как ты, а ты и повторяешь. Ты чем-то недоволен – ты ненормален. У тебя депрессия – съешь таблеточку. У тебя не складывается жизнь – сходи к психоаналитику, это у тебя последствия Эдипова комплекса. Влюбился – таблеточку, разозлился – таблеточку, лезешь драться – укольчик, не хочешь жить – стимуляторов. Всех вылечим, всех сделаем нормальными!
Так нас и повинтили. Не за крамольные речи, конечно, а потому что – общественное место, нечего пьянствовать. Два мента подкрались как всегда незаметно и выросли перед нами как из под земли. Эх оперативно у нас ментовка работает, и откуда только преступность!
Два мента при всем оружии – с автоматами в пуленепробиваемых жилетах, сияющие, будто накрыли подпольный цех по производству героина, добрый день, ребята, что пьем, водочку, ваши документы, придется вам последовать за нами да вы бутылку не выбрасывайте потом допьете ну может быть не надо пойдем пойдем мы бедные студенты да что вы боитесь составим протокол и отпустим да вот бумага на факультет придет еще да ничего сейчас не приходит вас первый раз да нет не первый ну так надо было думать да ладно не бойтесь может быть все-таки пошли где вы учитесь-то да на физическом пить-то надо поаккуратней да вы не бойтесь. На самом деле ничего мы не боялись, только Кешка боялся, у которого это был первый опыт, а нам просто не хотелось тащиться в отделение. «Не бойся ты, - шепнул я ему, - мы в этом отделении уже сто раз были».
И действительно, Глеб зашел в отделение как к себе домой.
-О, Женя, здорово, - радостно сказал он, узнав громилу-рядового, и протянул ему руку.
Женя однако не удостоил Глеба даже презрительным взглядом, лишь на миг скривил лицо.
Женя олицетворял для меня не только университетское отделение – райский уголок, кстати, по сравнению с другими в Москве – но и всю нашу милицию в целом, был, так сказать, ее архетипом. Здоровенная холеная репа, вызывающая в памяти советские лубочные фильмы о грубоватых и трудолюбивых колхозниках, с лицом не отягощенным и крупинкой интеллекта, но не лишенным добродушия, хотя явно способным и на ярость – в сущности простой хороший русский парень, такому бы вести трактор по вкусно пахнущему землей распаханному полю, пить парное молоко, да тискать вечером на заднем дворе за толстый зад Зинку/Машку/Люську – а он отдает молодость и силы Родине на борьбу с преступностью. Видимо поэтому он, в отличие от многих своих довольно беззаботных коллег, относился к правонарушителям совершенно непримиримо.
В том, что Женя способен на ярость, нам как-то представился случай убедиться. Как-то, вопреки обыкновению нас позвали в родное отделение в качестве понятых. Допрашивали троих каких-то гопников. Ну, все по форме: ФИО, где живете, домашний телефон, и вдруг один из гопарей начал выпендриваться. Живу, говорит, на Лубянке, телефона нет. Ну ясно ведь, что врет. На Лубянке живет, и чтоб телефона не было! К тому ж один из его приятелей вскоре потихоньку признался, что живут они все втроем под Москвой в городе Железнодорожный.
ЖЕНЯ НЕ ПЕРЕНОСИЛ ЛЖИ!
-Так ты нас обманул! – вскричал он, почти задыхаясь, и в его чистых васильковых глазах сверкнуло все возмущение простого честного русского парня, который отдает Родине лучшие годы на борьбу со всякой швалью и встречает подобную низость. Его рука взлетела, как карающая десница разгневанного народа, и, схватив лгуна за волосы так, что у того глаза полезли на лоб, со всей силы треснула его бесстыжую морду об стол.
По счастью мы никого не обманули, да и допрашивать нас особенно не надо было. Быстро составили протокол, дали подписать и отпустили. Мы, правда не удержались и потихоньку допили водку прямо в обезьяннике, что, если бы нас заметили, могло бы привести к более серьезным последствиям.
Потом мы еще выпили, потому что у Кешки оказались еще деньги, хотя Кешка порядком был деморализован, но как же, такое же надо обмыть, а второй раз никогда не забирают, это уж ты можешь мне поверить. Кешка по-прежнему стремался, а мы его успокаивали, счас пивком водку отлакируем, знаешь как завтра башка будет болеть, а она и так будет болеть, уже болит, потому что много пьем и ничего не ел с утра, и где-то споткнулся и стукнулся, темнеет, сколько время, время перестало разматываться однородной лентой, а рассыпалось пьяной психоделической мозаикой, в которой мгновенья уже никуда не двигаются, а в беспорядке вертятся друг около друга.
Ненавижу я ментов, да уж суки, косят от армии в органах правопорядка, у них между прочим план пять человек в день. Когда Кешка успел уйти, Иннокентий все-таки чего зациклился на моей судьбе, и что его так заботит, а что Глеб может быть в этом и есть резон, в чем, ну чтобы пить поменьше. Хочется ссать, давай споем, strawberry fields forever, чего ты орешь, уже закрыто, придется на улице, главное принять непринужденную позу.
Глеб склонился о дерево, изображая сердечный приступ и мочился.
Никакого резона, почему, да скучно все это, я смотрю мне без этого дела уже и жизнь как-то не мила, так надо и впрямь останавливаться, а ерунда все это, летать иль ползать пиздец известен, я считаю жить надо быстро, умирать молодым. Поехали в гости, и что он там про Свету гнал, ладно у меня половые каникулы, что-то холодает, пойдем к вечному огню.
Ты не сможешь прикурить, он думал наверное, что я рожей в вечный огонь полезу, нашел дурака, я сунул сигарету в пламя, то-то же.
Творческая атмосфера состоит из депрессивного психоза и цирроза печени. Ты представляешь Джима Моррисона старого? А Курта Кобэйна? А Башлачева? Ну вон Джеггеру уж за полтинник, ну и что Джеггер в молодости и пил и кололся, а сейчас он продался, сам ты продался, продался, продался, разжирел и успокоился, ну ты скажешь, ты в свои девятнадцать жирней его, умирать молодым, ладно пошли, let me take you down ‘cause I’m going to strawberry fields у тебя есть деньги пойдем зайдем к Свете зачем денег попросим она тебе не даст даст Глеб похож на упыря растревоженного полнолунием ночь куда идти дурное опьянение она уже спать ложится ничего разбудим strawberry fields forever forever forever.
СТАРАЯ ДЕВА, НАСИЛУЕМАЯ ТОЛПОЙ ГРЯЗНЫХ ХУЛИГАНОВ.
Ветер, ветер, ветер. Ледяной ветер, от которого ты давно привык не кутаться, потому что ты всегда одет слишком легко для такой погоды, потому что пьяному все равно. Ветер, ветру вольно разгуляться по пустынной улице с крошащимся тротуаром, по пустынной ночи, которая слишком холодна, черна и пьяна, чтобы кто-нибудь еще бродил по ней. Ты один на один с ветром. А значит этот ветер для тебя, значит это твоя ночь и твоя улица. Это твоя ночь, потому что ты такой же пьяный и безобразный как она, как эта длинная неосвещенная улица с крошащимся тротуаром и лужами и опрокинутой урной. Ты пьяный и безобразный, и твое место на пустынной улице, где не работают фонари и всегда дует ветер. Я разгуляюсь вместе с ветром, я – исчадие ночи, чудовище подворотни, черный силуэт, грозящий из темноты, преследующий ваш покой. Ваш освещенный сытый мир, в котором кока-кола приносит счастье, разноцветные кастраты поют сладкими голосами, и демократия торжествует. Вы будете умиротворенно клевать носом между торшером и синим пятном телевизора, вы будете отупело отрываться на своих мерцающих дискотеках, но вы не услышите за всеми своими сытыми звуками мою ночь и мою улицу. Мою улицу, которая однажды выйдет на вас из темноты и встретит вас среди сверкающих витрин и рекламных огней. Мы еще посмотрим, кто кого. Ты еще скажешь им кое-что. Ты еще слишком молод, чтобы просто так умереть. Вдруг белое БМВ вплыло в поле его зрения. Белое БМВ, одиноко стоявшее на той стороне улицы, как заблудившаяся овечка, девочка в белом платьице, на тротуаре, в моей пустынной ночи, что оно делает в ней? Я разгуляюсь вместе с ветром, я, пьяный и безобразный, и готовый ко всему, злой и молодой, слишком молодой. Глеб набрал полную грудь воздуха и с истошным рыком разбежался и прыгнул тяжелыми казаками на белоснежный кузов, который продавливался под его ногами и жалобно и возмущенно верещал сигнализацией, точно старая дева, насилуемая толпой грязных хулиганов. Мы еще посмотрим, кто кого, мы еще поговорим. Мы еще как поговорим со всеми вашими БМВ и Фольксвагенами, и Макдональдсами, и Метрополями. Сид Вишоз умер у тебя на глазах, Ян Кертис умер у тебя на глазах, и Джим Моррисон. Мы ответим за них. Асфальт хохотал вместе с ним под его ногами, стены, тротуар, ветер, и вся улица хохотали ему вслед. Вперед, я не говорю ни о какой революции, я говорю о том, чтобы хорошенько повеселиться. Ныряя в первый попавшийся двор, он слышал, как вдалеке обиженно плачет сигнализацией БМВ – заблудившаяся девочка в белом платьице, изнасилованная на пустынной темной улице.
ГЛАВНОЕ, ЧТОБЫ ПОСЕВ БЫЛ НОРМАЛЬНЫЙ!
Глеб любил шокировать окружающих. Так в один прекрасный день он решил сменить имидж и явился в университет как ни в чем не бывало, сверкая ослепительным черепом, гладко выбритым под коленку. Новый облик резко придал ему мужественности и обнажил скрытые ранее под артистическими локонами все его темные черты. На оголившемся лбу сразу проявились явственные признаки буйного помешательства, а прежняя белозубая улыбка превратилась в оскал маски смерти. Я заметил ему, что он стал напоминать маньяка из фильма “Молчание ягнят”, каковое сравнение Глеб с восторгом принял, заявив, что это его сексуальный архетип.
-Совсем охуел? – спросил Влад Свердлов, когда увидел Глеба.
Не знаю, как там Глеб, но я и все окружающие действительно охуели. Зато – развлечение, тема для разговора.
-На пятнадцать суток что ли загремел?
-В армию забирают?
-В баркашовцы записался?
-Гопняцкое детство покоя не дает?
Версий было хоть отбавляй.
Леша Певцов, который вдруг пришел в Универ – в кои-то веки! – как будто специально, чтобы посмотреть на новый облик Глеба, констатировал коротко и невозмутимо:
-Допился.
Леша Певцов вообще не отличался многословием, когда трезвый.
-Сегодня в морге был, - рассказывал Глеб, и надо сказать, что его бледный облик действительно напоминал восставшего мертвеца.
-А, так это тебя в морге так? – спросил Влад.
-Да его с такой рожей даже из морга выгнали, - сказал Кирюхин.
-Я там вскрытие делал.
-Зарезал кого-то что ли?
-Ага. Парнишку молодого. Двадцать пять лет. Повесился. Здоровый был, спортсмен.
-Как тебя угораздило-то туда?
-Да с медиками бухали всю ночь, а у них с утра патан. Ну они мне и говорят: “Пошли с нами”.
-Ну и чего, как там в морге?
-Интересно! Оказывается все правда, что в учебниках по анатомии нарисовано. Действительно есть и трахеи там, и бронхи, и кишки, и сосуды всякие. Я ему трахеи перерезал.
-Ну и как, справился? Рука не дрогнула?
-Да привыкаешь! Сначала оно, конечно, не по себе. Стоял в сторонке, смотрел. Ну, медики-то люди без башни. Посмотрели, посмотрели, одну подругу там вырвало, а потом разошлись, давай резать его, пятки щекотать, сигареты предлагать. Ну и мне говорят: “Не стой без дела.” Трупа бедного просто изнасиловали. Нет, не дай бог после смерти попасть в руки студентов! Зарежут. О, привет!
-Ни хуя себе! Вот это круто!
-Я сегодня в морге был.
-Это в морге тебя так?
-У дураков мысли сходятся, - заметил Чекин.
-Ты чего на работу устроился туда что ли?
-Да нет...
-А чего ж ты там делал?
-Вскрытие.
-Чего ж ты вскрывал?
-Труп. Трахеи резал.
-Ну с такой рожей тебе, пожалуй, сам бог велел.
-Всю ночь с медиками бухали, они с утра мне и говорят: “Пошли в морг вскрытие делать.”
-Медики - люди опасные, - заметил Леша Певцов.
-Медики-то? Да они вообще бешеные. Они там накопались в кишках у трупов, у них крышу и сносит.
Появились Серега Славнов и Цымбал.
-Смотри, ты не находишь, что он стал похож на шаолиньского монаха? – спросил один из них второго, увидев Глеба.
-Да, точно. Глеб, наконец-то ты встал на дорогу дхармы!
-Ага, - сказал Глеб.
-Смотри, но он курит!
-Глеб, как же ты думаешь достичь нирваны, если будешь привязываться к столь иллюзорным порождениям Мары как сигареты?
-А никак.
-Лучше бы ты дал бы нам по сигарете, чем удлинять свое бренное пребывание в сансаре!
-Мы еще сделаем из тебя бодисатву!
-Нате вам сигареты, - сказал Влад Свердлов.
-О. Это воздастся тебе при следующем перерождении.
-Однако, Серег, нам пора. Тот кто ищет просветления должен следовать своему дао.
-Да, дабы не проебать Вечный Свет, пиздя со всякими раздолбаями на сачке.
-Ты тормоз! Для Вечного Света нет разницы между сачком и храмом. Просветление может настигнуть тебя везде, даже в вокзальном сортире.
-И тем не менее сейчас нам надо идти. Ибо мое дао подсказывает мне, что здесь просветление нас не ждет.
-Вот здесь ты прав.
-Уж не в гастрономе вас просветление ждет? – спросил Глеб.
-Глеб, как ты не понимаешь, что гастроном, физфак, храм – все это не более чем иллюзии Майи. Для Будды нет ни гастронома, ни физфака – он повсюду, даже в лапке навозной мухи. Все зависит, от того, готов ли ты принять на себя силу дэ. Но главное – следовать своему дао.
-Даосы! – сказал Глеб, когда они ушли.
-Да, что-то тут все как-то гнило... – продолжил он после минутного молчания.
-Еще бы. Это тебе не морг.
-Блин, ща бы с тигрой побороться... Эх, поехали во Вьетнам.
-За дао, что ли?
-Можно и за дао. Пора уже прекращать это безвременное загнивание и приниматься за настоящее дело.
-Идея, конечно, хорошая.
-Идея просто зашибись. Так, надо пойти прогуляться.
Глеб удалился на несколько минут. Вернувшись, он с победоносным видом объявил:
-Ой посев плохой! Какая-то каша кровавая. Как будто свеклу ел несколько дней.
-Ну набрался ты у медиков манер!
-Да ты с медиками пообщаешься, ты другими глазами на мир смотреть начнешь. Кстати, сразу жить захочешь. Как в чужих потрохах покопаешься – сразу, знаешь, все суицидальные загонки пропадают.
-Что ж, ты теперь начинаешь новую жизнь?
-Нет, ну зачем же так буквально-то! Главное, чтоб посев был нормальный.
Помолчали.
-Ты, то, Леш, где пропадаешь? – обратился Глеб к Леше Певцову. – Сто лет, как тебя не видно. На работу, что ли устроился?
-Да вот, в сумасшедший дом определяюсь, - сказал Леша Певцов.
-А что, совсем уже невмоготу? Маразм заел?
-И не говорите, батенька. Рассеянность, знаете ли, интеллектуальная деградация. Только два телефона могу запомнить - красный, у меня на кухне, и белый, в комнате. А уж какие-нибудь формулы, умные слова - и пробовать не стоит.
-Какую же болезнь себе шьешь?
-Да какую пришьют. Пришел в психушку, там разные сердобольные бабулечки работают. Я им говорю, так мол и так, нервы расстроены, бессонница, голова болит, сосредоточиться не могу. Ну они мне и говорят: да что вы, у вас очень тяжелое состояние, надо вам лечь полечиться.
-В академ что ль хочешь?
-Зачем мне в академ? Белый билет хочу.
-Учиться надоело?
-Ну сколько уж можно-то! Все равно без толку.
-И что, думаешь, дадут?
-А чего б не дать?
-Действительно.
-А кто родину защищать будет? Где твоя гражданская сознательность?
-Да сам голову ломаю, где же она.
-Вот оно, падение нравов. Раньше люди в армию шли с гордостью, а теперь они готовы в психушку ложиться, лишь бы в армию не ходить!
-Ну а что делать! Можно ребенка заводить, но это еще накладней.
-А что с ребенком не забирают? - спросил Глеб.
-Ну ты даешь! Такие вещи надо знать! С одним ребенком дают отсрочку на три года, а со вторым - насовсем.
-Ух ты! - обрадовался Глеб. - И вы еще думаете, как косить! До чего же опустились. К власти прорвались хиппаны-шестидесятники, Гайдары всякие, они для вас все условия создали - мэйк лав нот вар, - а вы детей наделать не можете, с энурезом косите!
-Ну, а у вас что тут творится? - спросил Леша Певцов.
-Да все тоже. Ничего не изменилось.
Тут появилась Света.
-Привет.
-Как дела?
-Нормально. Глеб! Что с тобой?
-Он только что из морга.
-Сбежал что ли?
-Угу.
-Что с ним?
-Да забирают его в армию.
-Не в армию, а на зону.
-Ой, извини, я перепутал.
-Что правда что ли?
-Конечно.
-Ничего не понимаю.
-Просто решил человек сменить имидж.
-Правильно, - включился Глеб в дискуссию. - Теперь буду ходить в качалку, слушать группу “Любэ” и бить волосатых.
-А-а-а.
Леша, как всегда стоявший чуть в сторонке, тихо спросил меня:
-А это что за девица?
-Ты чего ее не знаешь? Это Света.
-Уж не та ли, в которую Глеб был влюблен?
-Не только был.
-Ишь ты… Ну для физфака она, пожалуй…
-Да брось ты…
Потом появился Черепнев.
-Господи, ты чего с собой сделал? – спросил он Глеба.
-А что тебе не нравится?
-В гопники решил податься или сразу в скины?
-Почему сразу какие-то ярлыки? Нельзя уже и побриться.
-Ну вообще-то, нормальные люди так не делают.
-Ну и что? Все бы вам как нормальные… Раньше было ненормально быть волосатым, теперь - бритым. Что же, все как нормальные люди делать?
-Ну уж наверное не как скины.
-Да я смотрю, вы тут все жиром заплыли, никакого творческого процесса у вас нет. Только чиндите - скины, хуины. Причем тут это. Надо сделать шаг. Вот ты, раз такой идейный - сделай что-нибудь.
-Ну если единственный шаг, который ты можешь сделать, это выбрить башку...
-Я могу хоть это. А ты чего можешь? Где твоя активность?
-А чего надо делать? Еврейские погромы устраивать?
-Ой, какой же ты мудак! Да ты сделай хоть что-нибудь. Ты же гниешь заживо! На тебе скоро ни одного живого места не останется.
-Где ты только этого набрался!
-Ты живешь между своим пентиумом и телевизором, где тебе засирают мозги рекламой тампаксов и вешают на уши демократическую лапшу, а тем временем все вокруг тебя и тебя самого давно уже купили.
-Да-а-а... Это тебе, знаешь, надо сходить в ГЗ, там на стендах в большом количестве висят разные пошлейшие газетенки коммунистического профиля. Там ты, наверное, найдешь понимание.
-А что ты против коммунистов имеешь?
-Да как тебе сказать... Семьдесят лет терпели.
-Ты что ль терпел? Ты родину за хот-дог продал.
-Ну-ну... Ну ничего, еще дождешься, твои любимые коммунисты с фашистами действительно к власти придут.
-Конечно придут! Ох, повоняем на славу!
-Да уж.
-А ты против? Да тебе же давно все по барабану. Выйди на улицу, заяви о своих убеждениях, вырази протест, если ты против. Тебе бы лишь бы свой хот-дог из дохлых собак сожрать и кока-колой запить.
-Ну ладно. Счастливо.
-Срезал! – сказал Леша Певцов.
-Да ладно, это был экспромт. Не могу я с такими мудаками общаться. В общем-то, главное, конечно, чтобы посев был нормальный.
-Так ты, чего, действительно теперь за коммунистов? – спросил Свистунов.
-А чего бы и нет? Придут коммунисты - опять все запретят, мы уйдем в андеграунд, всякие Агаты Кристи и Чижи станут подпольными, мы их будем слушать... При коммунизме тебе и пиво дешевое, и водка хорошая. А эти все элементы сладкой жизни нам зачем?
-Кстати о пиве...
-Да и о водке...
-А не рвануть ли нам в гастроном?
-Так денег же нет.
-Ну можно поискать.
-Вон вам и деньги идут.
-Думаешь, раскрутим?
-А чего, мужичонка он хлипенький - покочевряжится, покочевряжится и сознается, - заверил Глеб. - Иннокентий! Как дела, братушка?
-Дела прекрасно. А с тобой-то что?
-А что?
-У тебя с головой все в порядке?
-Как видишь.
-И давно это у вас?
-Да недавно.
-Чего делаете?
-Да вот стоим. У тебя-то, как, все нормально?
-Еще бы.
-Посев нормальный?
-Посев? Лучше не бывает.
-Ну это самое главное. Поехали во Вьетнам.
-Во Вьетнам? Чего мы там будем делать?
-Найдем чего-нибудь. Киббуцы строить.
-Ну тогда поехали.
-Мы же с тобой братушки!
-Ну!
-Пойдем пива попьем!
-Вот теперь узнаю старого друга. Надо покурить.
-Правильная мысль.
-Эй, чуваки, вы чего? У вас, что ни у кого сигарет нет?
-Видишь ли, Кеша...
-Да я уж вижу. Блин, чтоб я еще с пачкой на физфак пришел!
-Ну так чего, пивка?
-Хм… Надо подумать…. Можно конечно. А денег у вас конечно нет?
-М-м-м....
-Понятно. М-да. Вы Свету не видели?
-Света была тут только что. Она наверное домой пошла.
-Нет, она вроде наверх пошла.
-А может и наверх.
-Да на фиг тебе эта Света сдалась!
-Нет, нет, чуваки, мне надо с ней поговорить.
-Да ты ее хрен найдешь.
-М-да, - Кешка вцепился пухлой пятерней в шевелюру. - Ладно, Ай’л би бэк.
-Ох, не доведет его до добра эта Света, - заметил Глеб.
-Ну вот вам деньги и уплыли.
-У Леши Певцова наверняка есть, - задумчиво сказал Глеб. – Куда он деться уже успел?
А Леша Певцов уже потихоньку исчез. Это было в его стиле. Неожиданно появиться, незаметно исчезнуть. Загадочный человек был Леша Певцов.
Тут как нельзя кстати вернулся Влад Свердлов.
-Ну что, все киснете?
-Все киснем.
-Ладно, Глеб, надо твою пострижку обмыть.
-Конечно надо!
-Ну пошли.
И мы пошли.
Я ТРАХАЛ ТАКИХ БАБ, КАКИЕ ВАМ И НЕ СНИЛИСЬ!
-В СССР секса нет, - авторитетно заявил Леша Певцов.
-Это почему же?
-А с таким климатом, когда полгода снег лежит секс не получается. Трахаться-то негде. Вот и остается водку пить и рассуждать о мировых проблемах
-Чем мы и занимаемся, - заметил я.
Это было не совсем верно, потому что по инициативе Леши Певцова, имевшего странное предубеждение против водки, мы на самом деле пили коньяк. Это было очень неразумно с нашей стороны, так как коньяк был дешевый и, естественно, отвратительный, но чего не сделаешь ради хорошей компании.
Вообще-то Леша Певцов обыкновенно бывал неразговорчив, это по пьяни язык у него развязывался. Хмелел он быстро, и, вообще, надо сказать, в выпивке мало чего понимал. Это был высокий и широкоплечий молодой мужчина франтоватой наружности, на вид явно старше двадцати (он и правда был старше нас, хотя всего на год). На физфаке он появлялся редко, и свое поступление туда считал одной из своих трагических ошибок. Что за жизнь он вел в остальное время, никто толком не знал. Его интересы лежали в области интеллектуальной прозы, фильмов, которые показывают ночью в рубрике «Кино не для всех» и, конечно же красивых женщин. (Одна барышня, правда, утверждала, что у него на лбу написано, что у него не стоит, но доподлинно известно, что самой ей убедиться в этом не доводилось. Впрочем, в ее заявление вполне можно было поверить. Как и в противоположное.) Он мало чего рассказывал о себе, был замкнут и производил впечатление человека немного постороннего. Без сомнения, он и сам считал себя на физфаке посторонним, хотя кое-кого там – нас например – и уважал. Но вообще, он говорил, что где-то в глубинах Университета спрятан генератор особого излучения, превращающего людей в отморозков. Идеалом же людей для него была Богема – это слово он произносил почти с религиозным почитанием. В компаниях он обычно стоял чуть в сторонке, внимательно прислушиваясь к разговору, и время от времени выдавал свои шутки с желчью пополам. Эти шутки бывали и очень непредсказуемыми. Так, как-то на одном из первых сентября мы беззаботно пили пиво на памятнике Ломоносову, как вдруг пришли невесть откуда взявшиеся в Универе гопы и принялись выяснять отношения. Пока мы с ними препирались (до драки дело не доходило), Леша как обычно молчал, прислушиваясь к разговору, как вдруг, допив пиво, возьми и тресни одного из них по башке. То-то гопы удивились! Так что ожидать от Леши можно было всякого.
Леша говорил:
-В России цивилизации никогда не было и быть не может.
-Это почему же?
-А потому же. Климат плохой, дорог нет, а расстояния большие. Откуда цивилизации взяться? Так все и живем по старинке, как в каком-нибудь ауле.
-Да тебя послушать, - сказал Глеб, - так прям страшно становится. Ни секса, ни цивилизации! Чего же у нас есть-то?
-А ничего. Деревни, в которых, я извиняюсь за выражение, дерьма по колено, а между ними – болота да леса с медведями.
-Ну насчет медведей ты, боюсь, загнул, - сказал я. – Все повымерли.
-Кстати, неправда. Сейчас не медведи, а деревни вымирают. А медведи возвращаются. Вон у меня дача в Вышнем Волочке, так там сейчас вокруг полно зверья.
-А как же, Леш, научный потенциал страны? А Большой театр там, в области балета мы впереди планеты всей? – сказал Глеб.
-Вот, вот. Где ты этот балет и научный потенциал видел? В Москве, в Питере, в Новосибирске может быть. У нас страна состоит из провинции. Вон отъедь от Москвы на сто километров и посмотри, какой там балет.
Леша говорил как всегда неторопливо, ясно и мягко, точно читал вслух для детей, и только в еле заметных извивах его плавного голоса порой проскакивала то насмешка, то тоскливый вздох. Лишь по мере опьянения его речь теряла свою неподражательную странность, становясь все более громкой и вызывающей.
-У нас в стране еще родоплеменной строй не изжит, - продолжал он. – Вы посмотрите, какой у нас патриархальный быт! Взрослые дети живут с родителями, дедушками и бабушками. В половине семей детей дерут ремнем. В простонародье до сих пор модно жениться на девственницах. Девочки не успевают школу закончить, как только и думают, как выйти замуж, да и мальчики то же самое. Живем, как одна большая семья. Незнакомый человек тебе может и водки налить запросто, и морду набить. У нас социализм почему так прижился? Да потому что это самые обычные семейные отношения, пусть не самые идеальные. И русская идея, и все это славянофильство, и народ-богоносец – все оттуда же. Нам обязательно нужен мудрый патриарх, который строгий, но справедливый. А демократия там, или правовое государство - это ж надо за себя отвечать и себя уважать. А мы любим по-семейному - грязненько, зато уютно.
-А ты хочешь как на Западе, - сказал Глеб. - Каждому замуроваться в своей квартире, мой дом – моя крепость, в гости ходить по расписанию, целоваться через марлю. У нас грязь, а у них – стерилизованность. Ты этого, что ли, хочешь?
-Боже упаси! Там же работать придется! А у нас можно всю жизнь в разговорах провести. Говорить, говорить – лишь бы ничего не делать. Как мы. Русская интеллигенция только на разговоры и способна.
-Ты, Леш, все-таки, профессиональный гонщик, - сказал Глеб.
-И ты, Глеб, такой же. Надрываешься, буянишь, бьешь себя кулаком в грудь, а на самом деле ни на какое решительное действие не способен.
-Что ж я должен делать-то? - спросил Глеб.
-Да хоть что-нибудь. Сидите ведь на своем физфаке, где вам делать-то нечего, куда вас загнали родители, и гниете. Пьете да разглагольствуете. А жизнь уходит.
Леша перешел на страдальческий тон, с каким вероятно по его мнению белые эмигранты в парижских балаганах вспоминали первую любовь и темные аллеи своей юности.
-Жизнь-то уходит. Увидишь красивую девушку, а подойти познакомиться – слабо. Только на разговоры и хватает.
-Ну это кому как! – сказал Глеб.
Но Леша давно уже его не слушал.
-Скучно все это. Уехать куда-нибудь, в какой-нибудь хоть медвежий угол. Само по себе времяпрепровождение, конечно, туповатенькое, но все-таки, хоть мир посмотреть. Вон, как Хемингуэй, в Африку охотиться на львов.
-Тебе нравится Хемингуэй? - удивился я, не ожидавший таких прозаических вкусов от рафинированного Леши.
-Да.
-Вот уж не думал.
-Нет, ну писатель он, конечно, так себе, но он – мачо.
-Что есть мачо?
-Мачо это мачо. Настоящий мужчина в полном смысле слова. Русскому это понять, конечно, трудно.
-Почему же это трудно? - возмутился Глеб
-Да все потому же. Потому что зима полгода, и остается только водку пить. Мы можем про судьбы человечества, или про бессмертие души, а такие низменные материи нам не понять. Секса-то нет.
-По-моему, у тебя, Леш, просто половые проблемы, - неосмотрительно предположил Глеб.
На что Леша возмущенно ответил:
ДА Я ТРАХАЛ ТАКИХ БАБ, КАКИЕ ВАМ И НЕ СНИЛИСЬ!
-Глеб, какие тебе бабы не снились? - спросил я.
-По-моему, Леша просто пьян, - сказал Глеб.
-Конечно пьян. А ты не пьян?
-Я культурно выпил. А ты пьян!
-Нет, это ты как раз пьян.
Такие вот они, эти эстеты! Когда напьются – чего только не вытворяют!
Ну да ладно, коньяк мы допили. Вставал вопрос, что дальше? Мы были не прочь и продолжить, тем более, что и я, и Глеб подозревали, что у Леши заныканы еще деньги.
Тут Леша Певцов и сказал:
-Пошли в гости!
-К кому в гости-то?
-В какое-нибудь женское общество. Хоть к вашей Свете.
Признаюсь, я был не в восторге от этой идеи. Но Глебу в его нетрезвом состоянии мысль понравилась, а двух пьяных дураков разве переспоришь? Мы направились к Свете, благо она жила рядом. Что до меня, то я по-прежнему рассчитывал на предполагаемые Лешины запасы.
Света, как ни странно, встретила нас вполне радушно. Во-первых, Глеб был не очень пьян и вел себя вполне прилично. Во-вторых, я был, все-таки, компанией веселой и приятной, если только, опять же, не перебирал. Ну а Леша Певцов со своим усталым загадочным взглядом и великосветскими манерами производил на баб самое лучшее впечатление даже пьяный. Света напоила нас чаем с какими-то то ли плюшками, то ли печеньями, показывала нам какие-то семейные фотки, каждые пять минут мы ходили курить на лестницу, ну и тому подобное. Прямо скажу, не самое интересное времяпрепровождение.
-А чего вы дома сидите, пойдемте лучше гулять, смотрите, какая погода, - сказал Леша Певцов.
Света подумала, подумала и согласилась.
На улице мы все незамедлительно выпили пива (конечно, у Леши были деньги). Я уже сильно начинал терять ясность мысли. Потом, вроде как, Леша предложил поехать в Музей кино. Потом… Ну если уж вас так интересует, что было потом, хотя чего интересного в наших пьянках? мы, разумеется, поехали в Музей кино, а там показывали только какие-то немые дореволюционные комедии, ну и нас как-то это не особо прикалывало. Тогда мы решили затариться пивом и пойти посидеть на Патриаршие пруды.
ТУЧКА УЧИЛА МЕНЯ ЗАБИВАТЬ КОСЯКИ!
Патриаршие, Патриаршие… Булгаковский подъезд, московские вечера! Теперь и вы стали воспоминанием. А тогда юность была еще рядом, в руках. Нынче же, идешь по улице теплым вечером, который тебе уже ничего не обещает, и думаешь о том, что юность прошла и прошла мимо. И вспоминаешь вечера, теплые и не очень, и подворотни, где всегда боялись получить по морде, и Патриаршие, и булгаковский дом. Булгаковский дом, который в народе назывался Беса, где во внутреннем дворе собирались хиппари в бисере и драных джинсах, в подъезде все стены были покрыты несколькими слоями разноцветных надписей и рисунков – от цитат из Башлачева, до бессвязных матерных загибов – и на крыше обаятельная наркоманка Тучка учила меня забивать косяки и удивлялась, как это я дожил до шестнадцати лет и ни разу не курил траву. Все те переулки, дворы, парадняки, где проходила наша бестолковая юность, где мы впервые смотрели широко раскрытыми глазами на то, что нам казалось жизнью, где мы обретали дар русской речи. Этой речи не учили в учебниках, и не на ней изъясняются дикторы телевидения, но она-то и есть живая и настоящая, ее не найдешь в словарях, но в ней дышит музыка вечерних улиц, смех и простуженный хрип, грубоватая нежность признаний в любви. Наш язык был непохож на выдуманный вами великорусский жаргон, также как наши песни были совсем не те, что поют лубочные хоры по телевизору, и которые вы так любите петь на своих застольях перед тем как упасть мордой в салат. А мы пели: «Двадцать лет как бред двадцать лет один ответ хочется курить но не осталось папирос», такие были наши народные песни, «А при коммунизме все будет заебись он наступит скоро надо только подождать там все будет бесплатно там все будет в кайф там наверное ваще не надо будет умирать», - и это тоже, и “I can get no satisfaction” – даже это было настоящей народной песней, а не ваши «Мороз, мороз». Но такой была моя Россия. Подворотни, хиппи и I can get no satisfaction, а не ваша империя, шестая часть суши, православие, Храм Христа Спасителя, матрешки и соленые огурцы. Эта Россия была веселой, разношерстной и полной боли – как шекспировская пьеса, как «Гаргантюа и Пантагрюэль», как та запавшая в память сцена, когда вечером на Арбате группа играла рок-н-ролл, и вдруг откуда-то выползла старая бомжиха, с подбитым глазом и бессмысленным взглядом, в грязнейшем столетнем халмузе, пьяная до одури, и принялась танцевать перед толпой слушавших. И эта Россия останется, не смотря на падения всех режимов и утрату территориальной целостности, и все ваше озабоченное кудахтанье.
А вы кричите, что не отдадите ни пяди своих границ, что это – ваша земля, и вы будете сражаться до последней капли крови. Это не ваша земля. Вы не возделывали ее. Вы даже не родились на ней. Но она останется даже когда память о вас исчезнет. Зачем же за нее сражаться? Земля пребудет вовеки. Она переживет всех тиранов. Не оскверняйте ее пролитием крови. Не раньте ее залпами и взрывами, иначе вы действительно можете ее уничтожить.
Патриаршие, Патриаршие… Растаявшая юность – словно и не было ее, словно померещилось по пьяни... Что мы стали делать на Патриарших? – да кто его помнит! Нашли свободную лавочку, сели, помню, что было очень весело, и что мы с Глебом упились. Перетусовались со всеми другими лавочками, а потом где-то нарвались на драку – и то ли пришлось драться, то ли убегать. Но только в конце концов мы обнаружили, что Леша со Светой куда-то исчезли. Где мы их потеряли? Но разве вспомнишь в таком-то состоянии!
Я НЕ ГОВОРЮ НИ О КАКОЙ РЕВОЛЮЦИИ!
Я не говорю ни о какой революции, я говорю о том, чтобы хорошенько повеселиться. Из черного вымершего двора Глеб неожиданно выскочил на освещенный проспект. Машины с ревом неслись мимо него в сторону центра, и бесконечная лента фонарей звала его вслед за ними в сверкающее марево на горизонте, в которое сливались все эти фонари и фары машин, и огни витрин и реклам, туда, где ночью жизнь только начинается, где длинноногие нимфы выходят из машин с затемненными стеклами под руку с убийцами с золотыми зубами и цепями и отсасывают им хуи в укромных уголках нуворишеских кабаков.
Этот пустой город будоражит меня, наполняет меня деятельностью. Но почему он пустой?
Почему до сих пор Глеб не встретил на проспекте ни одного человека, хотя идет уже давно, хотя огни сверкают, и машины несутся непрерывной линией, холодные словно рыбы, словно какие-то апокалиптические существа, захватившие землю? Почему на этих улицах нет прохожих? Москва – город мертвых, город призраков, песочных людей. Они не ходят по улицам, не вдыхают воздух, не едят хлеба. С рыбьими глазами машины катятся по проспектам, лишь изредка издавая гудки, подкатываются к освещенным искусственным светом вывескам, из них выходят автоматы, манекены и скрываются за дверьми. Мертвецы сидят за столиками в ресторанах и барах, куда живому не зайти, потому что у живых не бывает таких денег – уж не человечинкой ли они там пробавляются? – мертвецы уводят за собой напомаженных кукол, похожих не на женщин, а на этикетки от дорогих духов, мертвецы со стеклянными глазами в корчах изгибаются под синтезированную музыку в дергающемся свете дискотек.
Ну что же, я тоже стану призраком в этом неоновом аду, я стану одним из вас. Но не таким как вы, не таким, к каким вы привыкли, пустым марионеткам с дистанционным управлением. Я – восставший из ада, чудовище, с бритым черепом, с волчьим оскалом, я вопьюсь когтями в вашу синтетическую плоть, я разметаю ваш пластмассовый мир. Слышите, слышите мой сатанинский хохот, наш сатанинский хохот нашей черной улицы с крошащимся тротуаром, перекрикивает ваш рэйв и треск телевизоров, и гудки машин. Да, мы устроим дьявольскую оргию на ваших руинах, мы еще посмотрим, кто кого. И я не говорю ни о какой революции.