Январь 1996 года выдался в Нью-Йорке промозглым и ветреным. В бруклинской квартире на Пьерпонт-стрит, 22, высокий седой человек в круглых очках сидел в кабинете, заваленном книгами. За окном гудел пролив Ист-Ривер. В пепельнице тлела сигарета Camel — одна из многих за этот вечер. На письменном столе, рядом с очками, лежала раскрытая книга — двуязычное издание греческих эпиграмм.
В ту ночь он работал над переводами итальянского поэта Умберто Сабы... Или это художественная реконструкция, ведь точных данных нет — только некоторые журналистские упоминания, которые однако верифицировать сегодня очень сложно.
«В глубине Адриатики дикой...» — с этой строчки начиналось одно из стихотворений. А Он видел из окна не Адриатику, а на огни Бруклинского моста.
28 января сердце Иосифа Бродского остановилось. Ему было пятьдесят пять. Жена Мария, войдя утром в кабинет, нашла его на полу — он был полностью одет. Как в вестернах, которые он так любил за «мгновенную справедливость», о такой смерти говорят одобрительно: «He died with his boots on» — «Умер в сапогах».
Так завершилась одна из самых невероятных биографий XX века. Биография, которую, по слову Ахматовой, поэт будто «нарочно нанял» для себя — настолько густо, настолько кинематографично она была замешана.
Читайте также: За что Евгений Гришковец ненавидит Солженицына?
Сын фотографа и призраки блокады
Он родился 24 мая 1940 года в Ленинграде — за год с небольшим до того, как город сомкнул кольцо блокады. Самое раннее воспоминание детства — прожектора, щупающие ночное небо.
«Прожектора были неотъемлемой частью моего детства, более того, это самое раннее мое воспоминание», — напишет он спустя полвека.
Отец, Александр Иванович Бродский, был военным фотокорреспондентом. Со своей неизменной Leica он был участником войны. Кое в каких источниках упоминается, что, возможно, и не одной, а трёх: финскую, Великую Отечественную, японскую. Однако биографы достаточно осторожны в формулировка.
После демобилизации в 1948 году он некоторое время заведовал фотолабораторией в Центральном военно-морском музее, а затем работал фотографом и журналистом в ленинградских газетах — «Советская Балтика», «Моряк Балтики» и других.
Мать — Мария Моисеевна Вольперт, которую в семье и близком кругу называли Маней. Она работала бухгалтером, но главным ее призванием была, пожалуй, та особая материнская преданность, которая позволила ей вывезти маленького Иосифа из блокадного Ленинграда в эвакуацию, в Череповец. Согласно справке об эвакуации, обнаруженной биографами, мать с сыном покинули город не в апреле 1942-го, как считалось ранее, а уже в декабре 1941 года.
Отец и мать останутся в Ленинграде навсегда. После вынужденной эмиграции 1972 года Бродский больше никогда их не увидит. Когда в 1978 году ему делали операцию на открытом сердце, родителям, пытавшимся получить выездную визу, было отказано. Они умерли в Ленинграде, так и не обняв сына на прощание.
Читайте также: Три истории Серебряного века, которые сегодня звучат дико. Сексуальная «теория стакана воды» и спор на Цветаеву
Завод, морг и маяк: штрихи к портрету тунеядца
Тот Бродский, которого мир узнает как нобелевского лауреата, в пятнадцать лет бросил школу. После седьмого класса безуспешно пытался поступить в морское училище, а затем отправился в свободное плавание — по ленинградским заводам и подвалам.
Он был фрезеровщиком на заводе «Арсенал». Помощником прозектора в морге. Кочегаром. Сотрудником маяка. Участвовал в геологических экспедициях. Человек без аттестата о среднем образовании, но с чудовищной, почти звериной жаждой самообразования. Самостоятельно учил английский, польский. Читал запоем — философию, античную поэзию, русскую классику.
Стихи он начал писать в 1957 году, а первое крупное публичное выступление состоялось 14 февраля 1960 года на поэтическом турнире в ДК имени Горького. Чтение стихотворения «Еврейское кладбище» вызвало скандал.
В том же 1960 году Бродский попал в поле зрения ленинградского КГБ. Его вызывали на допросы, следили за кругом общения. Сгущались тучи — пока еще незаметно, но неотвратимо.
Читайте также: Закон перемещения эрогенных зон: как по женской одежде предсказать приближение войны
«Ахматовские сироты» и та, что осталась в Ленинграде
В 1961 году поэт Евгений Рейн — друг и соратник на всю жизнь — привел двадцатиоднолетнего Бродского к Анне Ахматовой. При первой встрече Бродский ляпнул, что думал, будто Ахматова умерла еще до революции. Анна Андреевна не обиделась. Она вообще редко обижалась на молодежь.
Так Бродский, Рейн, Дмитрий Бобышев и Анатолий Найман стали «ахматовскими сиротами» — поэтами ее ближнего круга. Она разбирала их стихи, хвалила, журила и провидела в рыжем юноше огромный дар. Именно Ахматова, узнав о суде над Бродским, обронила знаменитое:
«Какую биографию делают нашему рыжему! Как будто он кого-то нарочно нанял».
2 января 1962 года произошла встреча, определившая его лирическую судьбу. Марианна Басманова — молодая художница, умная, красивая, загадочная. Бродскому не было и двадцати двух, она была почти на два года старше. Он влюбился мгновенно и навсегда.
Стихи с посвящением «М. Б.» начали появляться уже в первый год знакомства, а последнее датировано 1989-м — к тому моменту бывшие возлюбленные не виделись уже семнадцать лет. Их отношения, осложненные уходами и возвращениями, продолжались шесть лет и окончательно прекратились в 1968 году, вскоре после рождения сына Андрея.
Но самый драматический момент в истории этого союза пришелся на рубеж 1963 и 1964 годов.
Читайте также: Рене Герра о любовнице Анненкова, встрече с Шаламовым и отношениях с Чуковским | Понять не поздно | Дзен
Суд, «Кащенко» и деревня Норинская
Осенью 1963 года в Ленинграде усиливалась официальная травля Бродского. Его называли «окололитературным трутнем», обвиняли в тунеядстве и «декадентщине». Опасаясь ареста, он уехал в Москву.
Новый 1964 год Бродский встретил в московской психиатрической больнице имени Кащенко — друзья устроили его туда в конце декабря 1963 года, надеясь, что диагноз поможет избежать уголовного преследования. Да и поправить здоровье тоже поможет, ведь за некоторое время до госпитализации — осенью 1963 года — он пытался покончить с собой, вскрыв вены. Лечение продлилось около двух недель.
После выписки Бродский узнал ещё кое-что. Пока он был в больнице в Ленинграде завязался роман между Марианной Басмановой и Дмитрием Бобышевым — другом Бродского, которого тот считал близким человеком. Двойная измена потрясла поэта.
12 февраля 1964 года Бродский был арестован в Ленинграде по обвинению в тунеядстве. После ареста его направили на судебно-психиатрическую экспертизу в тюремную больницу, где он провел около трех недель. В заключении написали: «психопатические черты характера в наличии, но трудоспособен».
13 марта 1964 года состоялся суд. Шесть свидетелей обвинения, ни один из которых не читал его стихов, уверяли судью, что поэзия Бродского «отрывает молодежь от труда, от мира и жизни». То, что он печатался в детских журналах и брал заказы на переводы, судью не интересовало.
Приговор: пять лет принудительного труда в отдаленной местности.
Журналистка Фрида Вигдорова, присутствовавшая в зале, записала весь процесс в зеленый блокнот с проволочкой. Эти записи ходили по рукам, попали на Запад и стали сенсацией. А Бродский отправился в деревню Норинскую Архангельской области — и позже назвал эти полтора года едва ли не лучшим периодом своей жизни.
Там, среди бедных изб и сугробов, он работал разнорабочим, ездил на велосипеде, учил английский и писал. «Шум ливня воскрешает по углам...», «Зимняя почта», «Песня», «Одной поэтессе» — всё это родилось в Норинской. Срок скостили в том числе благодаря активности коллег-писателей и письмам Жан-Поля Сартра. Ссылка длилась 18 месяцев — с марта 1964-го по сентябрь 1965 года.
«Русский человек совершает жуткую ошибку, когда считает, что дурдом лучше, чем тюрьма», — скажет он позже.
Свой опыт пребывания в лечебницах Бродский переплавил в поэму «Горбунов и Горчаков» — одно из самых страшных и гениальных его произведений.
Читайте также: Набокова изымают из библиотек. К счастью, «Защита Лужина» остаётся. | Понять не поздно | Дзен
«Самовар», Нью-Йорк и Нобелевка
В мае 1972 года Бродского вызвали в ОВИР и поставили перед выбором: немедленная эмиграция или продолжение преследований. Он выбрал первое. 4 июня 1972 года, лишенный советского гражданства, он вылетел в Вену. С собой — один чемодан, пишущая машинка, две бутылки водки в подарок и томик стихов.
Приютил его Нью-Йорк. На долгие годы его домом стала квартира на Мортон-стрит, 44 в Гринвич-Виллидж, а позже — собственные апартаменты на Пьерпонт-стрит, 22 в Бруклин-Хайтс. Здесь он прожил до самого конца. Поминки по нему служили в ближайшей к дому церкви — Грейс-черч.
В Америке Бродский, не имевший даже школьного аттестата, стал университетским профессором. Мичиган, Колумбийский, Нью-Йоркский — он преподавал историю русской литературы, теорию стиха, мировую поэзию. Студенты вспоминали: он курил на лекциях, пил кофе, иногда лежал на столе и раздавал списки книг, которые нужно прочесть для «базовой интеллектуальной беседы». В списке значились «Фауст» Гёте, «Бесы» Достоевского, пьесы Еврипида, «Дон Кихот» Сервантеса — около ста наименований.
В декабре 1987 года Бродскому была присуждена Нобелевская премия по литературе — «за всеобъемлющее творчество, проникнутое ясностью мысли и поэтической интенсивностью». На балу после вручения он танцевал со шведской королевой.
Получив премию в 1987 году, Бродский вложил часть денег в ресторан «Русский самовар» — легендарное заведение в самом сердце Манхэттена, которое открылось еще в 1986 году на паях с танцовщиком Михаилом Барышниковым и эмигрантом-энтузиастом Романом Капланом. Здесь бывали Лайза Миннелли, Сьюзен Сонтаг, Жерар Депардье. Пили русские настойки, любовались коллекцией самоваров и ждали, что сверху, из своих апартаментов, спустится Фрэнк Синатра. Ресторан обанкротился в 2018 году, но память о нем жива — как и память о том, что Бродский, поэт-одиночка, умел быть и компанейским, и деловым, и по-человечески щедрым.
Читайте также: Романы белых русских эмигрантов об ушедшей и новой России | Понять не поздно | Дзен
Коты и Венеция
Бродский обожал котов. Оська, Кошка в Белых Сапожках, Большой Рыжий, Самсон, Миссисипи — они были его молчаливыми собеседниками. Он посвящал им стихи, рисовал их и признавался, что в следующей жизни хотел бы родиться именно котом. Среди эмигрантов существовала легенда: особым расположением среди гостей Бродского пользовался тот, ради кого поэт предлагал разбудить своего кота. Художник-карикатурист Игорь Копыстянский даже нарисовал ироничный рисунок: кот Миссисипи принимает двух кошек и спрашивает: «А хотите я разбужу для вас Бродского?»
Еще одной страстью были The Beatles. Для журнала «Костер» — того самого, где напечатали первое его стихотворение, — он сделал эквиритмичный перевод «Yellow Submarine». Так русскоязычные битломаны получили «Желтую подлодку», которую можно было петь.
И, конечно, Венеция. Три его города-любви: Ленинград, Нью-Йорк и Венеция. Впервые он попал на вокзал Санта-Лючия в 1972 году и с тех пор почти каждую зиму проводил здесь. Когда его не стало, хоронили Бродского не в Нью-Йорке, не в России, а на кладбище Сан-Микеле — острове мертвых посреди венецианской лагуны. В могилу положили бутылку виски и пачку Camel. Почитатели до сих пор несут туда стихи, карандаши, камешки и сигареты.
Читайте также: «Ижевское» дело Высоцкого: как поэта чуть не посадили за год до смерти | Понять не поздно | Дзен
«У меня нет ни философии, ни принципов, ни убеждений. У меня есть только нервы»
Эти слова — ключ к Бродскому. К тому, кого одни называли холодным снобом, а другие — самым ранимым человеком своего поколения. Он действительно не строил философских систем. Он чувствовал — и перекладывал чувство на бумагу. С почти фотографической резкостью. С той самой «ясностью мысли», за которую ему дали Нобелевку.
Он прожил всего пятьдесят пять лет. Из них — двадцать четыре в эмиграции, в добровольной разлуке с родителями, с городом детства, с первой и главной любовью. Но ни разу, ни в одном стихотворении, ни в одном интервью, ни в одной лекции он не позволил себе жаловаться.
«Я не из тех, кто возвращается», — сказал он однажды.
И не вернулся — ни при жизни, ни после. Его могила — в Венеции. Его память — везде, где читают русские стихи. Его голос — глухой, с легкой хрипотцой, зафиксированный на старых пленках, — до сих пор звучит в аудиториях, где он когда-то лежал на столе и говорил студентам: читайте Гёте, читайте Достоевского, читайте, пожалуйста, античные эпиграммы.
И обязательно — пейте кофе и любите котов. Потому что у нас нет ни философии, ни принципов. У нас есть только нервы.
Читайте также: Мата Хари: история суперженщины Маргареты Зелле