— Это что за стол такой? — Валентина Петровна обвела взглядом кухню, где стояли тарелка с варёной картошкой, нарезка колбасы из «Перекрёстка Плюс» и блюдце с маринованными огурцами. — Мы что, бедные родственники, что ли?
Наталья молча поставила чайник на плиту. Руки у неё были сухие, с потрескавшейся кожей на указательном пальце. Она работала в эту пятницу до семи, потом заехала в магазин, потом ещё час тряслась в маршрутке. Ноги до сих пор гудели.
— Мам, ну оставь, — произнёс Дмитрий, не отрываясь от телефона. Он сидел на диване в большой комнате, и оттуда долетали звуки игры. Что-то бухало, скрежетало, изредка он что-то бормотал себе под нос.
— Нет, ты посмотри, Оль, — не унималась свекровь, обращаясь к дочери, которая уже успела снять пальто и повесить его на крючок у двери, как у себя дома. — Мы приехали, а тут картошка холодная и вот это вот.
Ольга прошла на кухню, тоже оглядела стол, поджала губы.
— Ну, Наташ, ты бы хоть курицу пожарила, — сказала она таким тоном, каким говорят что-то само собой разумеющееся. — Мы два часа ехали.
Наталья налила воду в чайник. Потом достала из шкафчика чашки, расставила их. Поставила сахарницу. Всё это она делала спокойно, потому что по-другому уже не умела. За три месяца она привыкла к тому, что нужно делать всё спокойно и молча, иначе будет хуже.
Дмитрий появился в дверях кухни. Он был в домашних штанах и застиранной футболке, с телефоном в руке.
— Наташ, там ничего больше нет? — спросил он, кивая на стол.
— Есть хлеб, — ответила она.
— Хлеб, — повторил он, и в этом слове было столько всего, что Наталья почувствовала, как что-то сжалось у неё внутри. Не больно, нет. Она уже давно не чувствовала боли от таких вот интонаций. Просто сжалось, и всё.
Валентина Петровна опустилась на табуретку, поправила воротник кофты.
— Наташа, я понимаю, что ты работаешь, — начала она голосом человека, который ничего не понимает, но очень хочет казаться справедливым. — Но мы всё-таки семья. Дима три месяца сидит без места, нервничает, ему и так тяжело.
Наталья посмотрела на неё. Потом перевела взгляд на чайник, который ещё не закипел.
— Я тоже работаю, — сказала она. — Сегодня была дополнительная смена.
— Ну и что, что смена, — Ольга взяла вилку, потыкала ею в огурец. — Мы же не чужие люди. Можно было постараться.
Чайник зашумел. Наталья стала разливать кипяток по чашкам.
Она думала о холодильнике. О том, что там, на нижней полке, завёрнутое в плотный пакет из магазина «Гастрономъ», лежит красная рыба. Рядом, в отдельном контейнере, балык. В маленькой баночке, которую она поставила в самый дальний угол, икра. И сыр, завёрнутый в специальную бумагу, с запахом, который ей самой казался слишком резким, но отец любил именно такой. Отец, которому через неделю исполнялось шестьдесят лет.
Она купила всё это вчера. Объехала три магазина, потому что в ближайшем не было нужного балыка. Потратила почти восемь тысяч рублей. Это были деньги из её личной карты, той, о которой Дмитрий не знал. Не потому что она что-то скрывала, а потому что она начала откладывать туда понемногу ещё в феврале, когда стало ясно, что семейный бюджет держится только на её зарплате.
— Наташа, — Валентина Петровна сказала это так, как будто позвала в последний раз, — ты хоть понимаешь, что Диме сейчас нужна поддержка? Он ищет работу, переживает.
— Он играет в «Стальной фронт», — сказала Наталья. — С утра до ночи.
Это вышло тихо и без всякого вызова. Просто факт.
В кухне стало очень тихо. Дмитрий поднял голову от телефона.
— Что ты сказала? — спросил он.
— Я сказала, что ты играешь в «Стальной фронт», — повторила она так же ровно. — Это игра про танки. Ты в неё играешь с утра до ночи уже три месяца.
— А ты, значит, считаешь, что я ничего не делаю, — Дмитрий положил телефон на стол, и это движение было таким, каким люди готовятся к разговору, который давно хотели начать.
— Дима, — сказала Наталья, — у нас ипотека. И коммуналка. И еда. Всё это на мне.
— Ты всё время про деньги, — он поморщился. — Как будто кроме денег ничего нет.
Ольга смотрела на брата с сочувствием.
— Наташа, — вставила она, — ну это же временно. Найдёт он работу, успокойся.
— Три месяца, — сказала Наталья. — Это не временно. Это три месяца ипотеки, три месяца коммуналки, три месяца продуктов. Только моя зарплата.
— А вот это уже некрасиво, — Валентина Петровна выпрямилась на табуретке. — Попрекать человека.
Наталья взяла свою чашку. Чай был горячий, и она подержала её двумя руками, грея ладони.
Три месяца назад Дмитрий ушёл с работы. Не уволили, он сам ушёл. Сказал, что начальник был несправедлив, что платили мало, что он найдёт лучше. Наталья тогда не возражала. Она думала, что это займёт месяц, ну от силы полтора. Потом прошло полтора месяца, потом два. Он отправлял резюме, говорил он. Звонил по объявлениям, говорил он. Но каждый вечер, когда она приходила домой, он сидел с телефоном, и из динамика долетал характерный грохот «Стального фронта». Посуда не мыта. Ужин не приготовлен. Пыль на полке у телевизора лежит такая, что можно написать пальцем. В феврале она заплатила ипотеку сама. В марте тоже. В апреле она поняла, что это уже не ситуация, а образ жизни. Её образ жизни, потому что у Дмитрия образ жизни был другой.
— Я не попрекаю, — сказала она свекрови. — Я говорю о том, что есть.
— Ты говоришь так, чтобы унизить его при матери, — Валентина Петровна сказала это с твёрдостью человека, который уже вынес приговор.
— Я говорю при матери потому, что мать здесь, — ответила Наталья.
Дмитрий встал из-за стола.
— Ладно, — сказал он, и голос у него был такой, каким говорят, когда заканчивают терпеть. — Наташа, не надо делать из этого спектакль. Ты что, правда не можешь накрыть нормальный стол? Мать приехала, Оля приехала. Это что, так сложно?
— Я работала сегодня до семи, — сказала она.
— Ну и что, — он пожал плечами. — Я тоже устал.
Наталья поставила чашку на стол. Посмотрела на мужа. У него были усталые глаза, небритые щёки и такое выражение лица, как будто весь мир обошёлся с ним несправедливо.
— Ты устал от чего? — спросила она.
Это было неправильно. Она знала, что это неправильно, что не надо было спрашивать. Но что-то в ней в эту минуту не хотело правильного.
Дмитрий посмотрел на неё, потом на мать, потом снова на неё.
— Ты знаешь что, — сказал он медленно. — Иди посмотри, что в холодильнике.
Наталья не двинулась с места.
— Дим, — сказала она тихо.
— Иди посмотри, я говорю.
Он уже шёл к холодильнику сам. Наталья стояла и смотрела на его спину. Потом перевела взгляд на Валентину Петровну. Та сидела с видом человека, который ожидает чего-то давно заслуженного.
Дмитрий открыл холодильник. Помолчал. Потом начал доставать. Сначала рыбу, он держал её за пакет, как держат что-то бесполезное. Потом контейнер с балыком. Потом нашарил в дальнем углу баночку с икрой.
— Вот как, — сказал он, оборачиваясь. — Значит, есть что поставить на стол.
— Это не для стола, — сказала Наталья.
— Что значит не для стола? — он поставил всё это на кухонную столешницу. — Тут люди сидят, мать приехала, а ты прячешь по углам.
— Это для папиного юбилея, — сказала она.
— Для папиного юбилея, — повторил он и посмотрел на мать. — Слышишь, мам? Для её папиного юбилея. А мы тут картошку едим.
Валентина Петровна покачала головой с таким видом, как будто давно ждала именно этого подтверждения.
— Вот и поговори с ней, — сказала она.
— Наташа, — Ольга тоже поднялась, — ну честно, это выглядит нехорошо. Ты на свои деньги купила, я понимаю. Но тут семья сидит.
— Я на свои деньги купила отцу на юбилей, — сказала Наталья, и голос у неё был ровный, как стол. — Отцу исполняется шестьдесят лет. Это большой праздник.
— А свекровь что, не семья? — Валентина Петровна встала с табуретки. — Я, значит, чужая?
— Валентина Петровна, я вас угощаю чаем и тем, что есть на столе, — сказала Наталья. — Продукты для отца я не трону.
Дмитрий взял пакет с рыбой и дёрнул его. Плотный магазинный пакет затрещал, не поддался, он дёрнул ещё раз. Потом взял в руки контейнер с балыком, открыл крышку, поставил на стол.
— Вот теперь нормально, — сказал он.
Наталья смотрела на контейнер. Балык лежал там ровными розовыми ломтиками, она выбирала его долго, просила продавщицу показать несколько кусков. Отец любил именно такой, чуть подкопчённый, не слишком солёный.
— Дима, — сказала она. — Положи на место.
— Уже не положу, — он взял баночку с икрой, повертел в руках. — Икра. Надо же. А мы тут картошку едим, пока она икру для тестя прячет.
— Для отца, — поправила она.
— Да мне всё равно для кого, — он поставил икру рядом с балыком. — Открывайте, мам.
Наталья постояла ещё секунду. Одну секунду. Потом она взяла баночку с икрой. Взяла контейнер с балыком, закрыла крышку. Пошла к холодильнику, достала сыр в бумаге.
— Ты что делаешь? — спросил Дмитрий.
— Убираю, — сказала она.
— Поставь на место.
— Нет.
Он шагнул к ней. Наталья не отступила, просто держала контейнер и баночку в руках и смотрела на него.
— Ты серьёзно? — сказал он.
— Серьёзно, — сказала она.
— Наташа, — голос у него стал другим, он стал тише, в нём появилось что-то такое, что в другое время, может быть, два года назад, заставило бы её смягчиться. — Ты понимаешь, как ты выглядишь? При матери, при сестре. Ты понимаешь?
— Понимаю, — сказала она. — Я выгляжу как человек, который забирает то, что купил на свои деньги.
Валентина Петровна что-то сказала, Ольга что-то добавила, но Наталья уже не очень вслушивалась. Она поставила контейнер и баночку в холодильник. Сыр тоже. Рыба в пакете лежала на столешнице, пакет был надорван. Рыбу было не спасти, вернуть в магазин она уже не могла. Она оставила её.
Потом она зашла в спальню. Достала из-под кровати сумку, ту, которую использовала для командировок. Открыла шкаф.
За стеной разговаривали. Дмитрий что-то объяснял матери, Валентина Петровна соглашалась, Ольга добавляла. Наталья не прислушивалась. Она методично складывала в сумку то, что было нужно на ближайшую неделю. Смена одежды. Документы из верхнего ящика комода, она всегда знала, что они должны быть под рукой. Зарядку от телефона. Крем, который она покупала сама.
Потом она вернулась на кухню, взяла из холодильника контейнер, баночку и сыр. Сложила в пакет.
Дмитрий стоял у окна.
— Ты куда? — спросил он.
— К подруге, — сказала она.
— К какой подруге, — он смотрел на сумку, на пакет с продуктами. — Наташа, ты что, уходишь?
— На несколько дней, — сказала она.
— Наташа, — позвала свекровь из кухни, — ты могла бы хотя бы со стола убрать.
Наталья надела пальто. Сапоги стояли у двери. Она обулась, взяла сумку и пакет.
— Наташа, — Дмитрий вышел в коридор. — Ты серьёзно? Из-за продуктов?
Она посмотрела на него. На его усталые глаза, на футболку с пятном от кетчупа, на то, как он держит телефон в руке, даже сейчас. Три месяца. Ипотека, коммуналка, еда, дополнительные смены, маршрутка в восемь вечера, сухая кожа на руках, и рыба, которую он надорвал, потому что ему так показалось справедливым.
— Не из-за продуктов, — сказала она и открыла дверь.
На лестничной клетке было прохладно и пахло кошками. Где-то этажом выше работал телевизор. Наталья стояла и нажимала кнопку лифта, и в голове у неё было почти тихо. Не пусто, нет. Просто тихо, как бывает, когда долго шумело и вдруг перестало.
Лифт приехал. Она вошла.
Подруга Света жила на другом конце города. Наталья ехала к ней на маршрутке, держа пакет с продуктами на коленях. За окном проплывали огни Н-ска, обычного областного города, где панельные дома стоят рядами, как спичечные коробки, и где в каждом таком доме своя история про семейный бюджет, про ипотеку, про то, кто сколько работает и кто сколько молчит.
Света открыла дверь ещё в домашнем халате, удивилась, потом не удивилась.
— Заходи, — сказала она просто. — Чай будешь?
— Буду, — сказала Наталья.
Она зашла, сняла пальто, поставила сумку в угол. Пакет с продуктами поставила в холодильник к Свете, потому что не знала, куда ещё.
Потом они сидели на кухне, пили чай, и Наталья рассказывала. Не всё, только самое основное. Про три месяца. Про ипотеку. Про то, как сегодня всё вышло.
Света слушала, не перебивала. Потом сказала.
— Ты давно должна была уйти.
— Я не ушла, — поправила Наталья. — Я взяла вещи на несколько дней.
Света посмотрела на неё с тем выражением, с каким смотрят на человека, который говорит одно, а делает другое.
— Наташа, — сказала она, — ты взяла документы.
Наталья помолчала.
— Взяла, — согласилась она.
В эту ночь она спала на раскладушке в Светиной комнате для гостей. Потолок там был с жёлтым пятном от старой протечки, и Наталья смотрела на него долго, не засыпая.
Дмитрий написал в час ночи.
«Наташа ты где».
Она прочитала. Отложила телефон. Взяла снова. Написала.
— Я у Светы.
Он написал через три минуты.
— Когда придёшь.
Она подумала. Потом написала.
— Не знаю.
Он не ответил. Наверное, вернулся к «Стальному фронту».
Она убрала телефон и закрыла глаза.
Следующие несколько дней она ходила на работу от Светы. Это было дальше, приходилось вставать раньше, маршрутка шла с пересадкой. Но это было терпимо. В обед она думала о том, что нужно в итоге что-то решить. Вечером думала об ипотеке. Ипотека была оформлена на двоих, это был узел, который просто так не развязывался. Двенадцать лет. Сколько из них осталось, она знала точно, потому что каждый месяц сама вносила платёж и сама же записывала в блокнот.
Дмитрий писал каждый день. Сначала коротко.
«Ты когда вернёшься».
«Наташа».
«Мать звонит, что ей говорить».
Потом длиннее.
— Я понимаю, что вчера всё вышло некрасиво. Но ты тоже не права была. Нельзя было так при матери говорить.
Наталья читала это в маршрутке, по дороге на работу. Окно было запотевшее, за ним плыли утренние улицы. Она думала о том, что он написал про «некрасиво» и про «не права была». Не про то, что он вытащил чужие продукты из холодильника. Не про то, что три месяца ипотека на ней. Про то, что она сказала при матери.
Она не ответила.
На юбилей к отцу она поехала в следующую субботу. Николай Иванович жил в том же городе, в старом районе, в двушке, которую получил ещё от завода. Ему исполнялось шестьдесят. Наталья привезла продукты, все те, что спасла. Балык и икру, сыр в бумаге. Мать встретила её у двери, посмотрела на пакет.
— Ты что это привезла, — сказала мать, заглядывая внутрь.
— На праздник, — сказала Наталья.
Отец вышел из комнаты. Он был в нарядной рубашке, чуть смущённый, как всегда смущались пожилые мужчины на своих юбилеях.
— Ну, дочка, — сказал он и обнял её.
Она уткнулась ему в плечо на секунду. Только на секунду.
— Всё хорошо, пап, — сказала она.
— Дима не с тобой? — спросил отец.
— Не смог, — сказала она.
Отец кивнул. Не спрашивал больше. Он вообще был таким человеком, не спрашивал лишнего.
За столом было человек десять. Соседи, старый друг отца, двоюродная тётка. Наталья сидела рядом с матерью и думала о том, что здесь хорошо. Просто хорошо. Никто не смотрел на неё с тем выражением, как Валентина Петровна. Никто не считал, сколько она потратила и на кого.
Балык поставили на стол нарезанным. Икру в маленьких вазочках. Сыр тоже, хотя мать сначала покосилась на него с сомнением.
— Это с плесенью, — сказала она.
— Папа любит, — сказала Наталья.
Отец действительно любил. Взял сразу два кусочка и кивнул.
— Хороший, — сказал он. — Откуда такой?
— Из «Гастронома», — сказала она.
— Дорогой небось.
— Ничего, — сказала она. — На юбилей можно.
И вот именно в этот момент, глядя на отца с кусочком сыра на вилке, Наталья почувствовала что-то. Не облегчение и не радость, что-то другое. Как будто кусочек какой-то правды встал на своё место. Она купила это для него. Привезла для него. И это стоит здесь на столе, а не лежит надорванным в чужих руках.
Дмитрий написал в тот вечер, пока она была у родителей.
— Наташа, ты уже едешь домой?
Она прочитала. Потом убрала телефон в сумку.
Домой она вернулась в воскресенье, днём. Дмитрий сидел в большой комнате, с телефоном. Из динамика долетал знакомый грохот. На кухне стояла гора немытой посуды. На столе лежала надорванная упаковка от хлеба.
Она прошла в комнату, достала из шкафа ещё несколько вещей. Дмитрий смотрел на неё.
— Ты что делаешь? — спросил он.
— Беру вещи, — сказала она.
— Наташа, — он отложил телефон, и это было уже что-то, раньше он не всегда откладывал. — Давай поговорим нормально.
— Давай, — сказала она.
Они сели. Он в кресле, она на краю дивана. Между ними было расстояние, которое физически было небольшим, но на самом деле очень большим.
— Я понимаю, что ты устала, — начал он.
— Хорошо, — сказала она.
— Я ищу работу.
— Ты играешь в «Стальной фронт», — сказала она. — Это не одно и то же.
— Я играю вечером, когда уже ничего не могу сделать, — сказал он, и в голосе у него появилась та усталость, которая бывает у людей, когда они не знают, что ещё сказать. — Днём я смотрю вакансии.
— Три месяца, Дима, — сказала она. — За три месяца можно было найти что угодно. Склад, магазин, стройку. Что угодно, пока не найдёшь своё.
— Я не пойду на склад, — сказал он с такой же твёрдостью, с какой говорят вещи, которые для себя давно решили. — У меня образование. Я не буду работать грузчиком.
— А я буду работать на двух работах, — сказала она.
— Это твой выбор.
Наталья посмотрела на него. Потом встала, взяла сумку.
— Дима, — сказала она, — то, что произошло в пятницу, это не просто ссора. Ты понимаешь?
— Я понимаю, что ты обиделась из-за продуктов.
— Я понимаю, что объяснять бесполезно, — сказала она. — Поэтому не буду.
Она снова ушла. На этот раз взяла больше вещей. Свете не звонила заранее, просто написала. Света ответила сразу.
— Приезжай.
Потом были ещё недели. Наталья работала, платила ипотеку, потому что ипотека на ней, это никуда не девалось. Платила коммуналку, потому что квартира числится на них обоих и долги тоже. Дмитрий присылал сообщения, сначала с претензиями, потом с чем-то похожим на извинения, потом опять с претензиями. Однажды написал, что они могут всё исправить, если она вернётся и если они начнут сначала.
Она читала это в маршрутке, по дороге с дополнительной смены. Руки болели, потому что весь день она разбирала накладные и считала что-то в таблицах. За окном был апрель, слякотный и серый, как это всегда бывает в Н-ске в апреле.
Начать сначала. Она думала об этих словах. Что значит сначала. С какого момента сначала. С того момента, когда он ушёл с работы? С того, когда перестал мыть посуду? С того, когда его мать приехала на чай и он не нашёл в этом ничего странного, что жена накрыла стол из того, что нашлось?
Потребительское отношение, сказала ей как-то Света. Это называется потребительское отношение. Ты для него ресурс, а не человек.
Наталья не любила таких слов. Они казались ей слишком большими для обычной жизни. Но что-то в них было.
В конце апреля она написала матери. Не Дмитрию, а своей матери. Они никогда особенно не были близки, мать была занятым и сдержанным человеком, но в этот раз Наталья написала.
— Мам, я, наверное, не буду возвращаться к Диме.
Мать ответила через час.
— Ты уверена?
— Почти, — написала Наталья.
— Тогда занимайся оформлением, — написала мать. — Это долго.
Это был, наверное, самый практичный совет, который она могла дать. И в этой практичности было что-то утешительное. Не драма, не уговоры, не «подумай ещё раз». Просто, займись оформлением.
Она позвонила юристу. Юрист объяснил ей про ипотеку, про то, как это делается, когда квартира в залоге и муж не работает. Объяснил долго и подробно. Наталья слушала, записывала в блокнот. Это было сложно, это было не быстро и не дёшево. Но это было понятно. Это был конкретный порядок действий, а не туман, в котором она жила последние несколько месяцев.
В начале мая она взяла выходной и приехала в квартиру, когда Дмитрий был там. Ей нужно было забрать ещё вещи и поговорить про ипотеку.
Он открыл дверь. Выглядел так же, только щетина стала длиннее. На кухне был относительный порядок, что удивило её.
— Прибрался, — сказала она.
— Да, — сказал он. — Зайдёшь?
Она зашла. Они стояли в коридоре, и она думала, что вот это всё, эти обои, которые они сами клеили три года назад, эта люстра в большой комнате, которую они выбирали в магазине полдня, эти ботинки его у двери. Всё это было её жизнью. Двенадцать лет ипотеки, из которых они прожили здесь уже шесть.
— Дима, — сказала она, — мне нужно с тобой поговорить про квартиру.
— Ты что, хочешь развестись? — спросил он.
— Я хочу договориться про квартиру, — сказала она. — Потому что ипотека на нас двоих, и надо решить, как это будет.
Он помолчал.
— Ты серьёзно, — сказал он. Это был не вопрос.
— Серьёзно.
Он прошёл на кухню, сел. Она тоже села.
— Наташа, — сказал он, и теперь голос у него был другим, в нём не было ни усталости, ни претензий, просто усталость другого сорта, та, которая бывает у человека, когда он наконец понял что-то, что долго не хотел понимать. — Ты уже всё решила.
— Да, — сказала она.
— Давно?
Она подумала.
— Наверное, в ту пятницу, — сказала она. — Когда ты достал продукты из холодильника.
Он смотрел на стол.
— Из-за продуктов, — повторил он, и в этот раз это прозвучало по-другому. Не с претензией, а как будто он сам не верил, что вот это и стало тем, что оказалось последним.
— Не из-за продуктов, — сказала она снова. — Я тебе уже говорила.
Они поговорили про квартиру. Не договорились до конца, это было невозможно за один разговор. Но она объяснила ему, что нужно сделать, что ей нужно от него как минимум согласие на переговоры с банком. Он слушал. Не спорил, что было непривычно.
Когда она уходила, он вышел в коридор.
— Наташа, — позвал он.
— Что? — она обернулась.
— Прости, — сказал он. Просто так. Без продолжения, без объяснений, без «но».
Она постояла секунду.
— Хорошо, — сказала она.
И вышла.
Это «хорошо» было не прощением. Она сама не очень знала, что это было. Может быть, просто подтверждение того, что она услышала. Что-то такое, что не закрывает и не открывает, а просто есть.
Маршрутка в тот вечер шла долго, была пробка у моста. Наталья смотрела в окно и думала о том, что ей теперь нужно будет разбираться с ипотекой и это займёт много времени и нервов. Что дополнительные смены нужно будет брать ещё, потому что юрист не бесплатный. Что жить у Светы в долгосрочной перспективе нельзя, надо что-то придумывать.
Об этом думать было неприятно, но это было думать о чём-то конкретном. Это было лучше, чем думать о том туманном, в котором она жила последние месяцы.
К концу мая она нашла комнату. Не самое лучшее жильё, небольшая комната в двушке, где вторая комната была у пожилой женщины, Зинаиды Архиповны, которая сразу предупредила, что у неё порядок и по ночам она рано ложится спать. Наталья сказала, что её это устраивает.
Комната была маленькой, с одним окном во двор. На подоконнике кто-то оставил горшок с засохшим цветком. Наталья выбросила его, купила новый, небольшой, с плотными листьями.
Вещи она перевезла в один день. Их оказалось немного. Одежда, несколько книг, косметика, блокноты. Чайник, который был её. Маленькая сковородка.
Дмитрий написал в тот же день вечером.
— Ты переехала?
— Да, — ответила она.
— Куда?
— Снимаю комнату.
Он не написал ничего. Потом написал.
— Ипотеку в июне ты будешь платить?
Наталья смотрела на этот вопрос долго. Финансовая несправедливость, подумала она. Это называется финансовая несправедливость. Три месяца он не платил ничего. Теперь спрашивает, будет ли она платить в июне.
— Мы разговариваем с юристом про квартиру, — написала она. — Пока ипотека на мне. Потом посмотрим.
— Понял, — написал он.
Потом написал ещё.
— Наташа, я нашёл работу. Выхожу в понедельник.
Она прочитала это. Посидела с телефоном в руках. Нашёл работу. Три месяца не работал, а теперь нашёл. Когда она ушла. Она не знала, что с этим делать. Злиться? Обрадоваться? Почувствовать что-то горькое, что вот именно сейчас, когда уже поздно?
Она почувствовала что-то тихое и немного усталое.
— Хорошо, — написала она. — Я рада за тебя.
Он не ответил сразу. Потом написал.
— Может, поговорим. Встретимся где-нибудь.
Она подумала.
— Не сейчас, — написала она. — Мне нужно время.
— Сколько?
Она не ответила на это. Не потому что не знала, а потому что точный ответ здесь невозможен. Это не срок, это что-то другое.
Зинаида Архиповна стукнула в стенку, это значило, что одиннадцать и пора тише. Наталья убрала телефон. Легла.
Комната была маленькой, но тихой. За окном был двор, там росла берёза, и в темноте были видны её молодые листья. Апрель кончился, начинался май. В Н-ске май был хороший, это она знала.
Психология отношений, думала она. Как понять, что пора уходить. Вот так и понять, наверное. Когда берёшь продукты из холодильника обратно и выходишь. А потом ещё раз выходишь. А потом начинаешь искать комнату.
Она не знала, правильно ли она делает. Не знала, как будет с ипотекой, это была большая неизвестность, которая висела над ней. Не знала, будет ли Дмитрий работать на самом деле или это очередной месяц и потом снова «Стальной фронт». Не знала, надо ли вообще встречаться и разговаривать.
Но здесь, в этой маленькой комнате, с берёзой за окном, ей было тихо. Просто тихо. Без этого постоянного фонового шума, который она уже и не замечала, пока он не исчез.
Это было странное ощущение. Не счастье, нет. Но что-то, что лучше, чем то, что было.
Дмитрий написал ещё через несколько дней. Про какую-то мелочь, она уже не помнила, про что. Потом написал про то, что интернет не оплачен и надо бы разобраться. Наталья прочитала. Интернет в квартире был оплачен через её карту по автоплатежу, она просто не успела это отключить.
— Я отключу автоплатёж, — написала она. — Подключи сам.
— Там надо звонить, — написал он. — Ты же знаешь, как это делается.
— Позвони в службу, — написала она. — Там объяснят.
— Наташа, ну ты же быстрее.
Она смотрела на это сообщение. Потом ещё раз смотрела.
— Дима, — написала она, — я тебе не помогу с интернетом. Ты уже большой, разберёшься.
Он написал что-то в ответ, что-то недовольное, но она уже убирала телефон. Завтра была дополнительная смена, надо было лечь рано.
Через несколько дней он написал снова. Про интернет, что так и не разобрался. Потом про то, что в квартире что-то с краном на кухне. Потом снова про интернет.
Наталья читала и не отвечала. Потом написала коротко.
— Дима, звони в управляющую компанию. Я здесь не помогу.
— Ты стала чужой, — написал он.
Она смотрела на это сообщение. Чужой. Наверное, да. Хотя она сама не считала, что стала чужой. Она просто перестала быть тем человеком, который решает всё, пока другой играет в «Стальной фронт».
На следующей неделе он написал снова. Что хочет поговорить. Что надо всё-таки встретиться. Что так нельзя, что они женаты и это не просто так.
Она прочитала. Отложила телефон. Взяла снова.
— Дима, — написала она, — я не готова к встрече сейчас. Когда буду готова, скажу.
— Это когда? — написал он.
— Не знаю.
— Наташа.
— Дима.
— Ну ты хоть объясни.
Она посмотрела в окно. Берёза за окном уже совсем зазеленела, листья стали плотными. Скоро лето. В Н-ске лето было короткое, но хорошее.
— Ты помнишь, что сказал, когда я попросила тебя сделать хоть что-нибудь, пока нет работы? — написала она.
— Что?
— Ты сказал, что это мой выбор.
Он молчал несколько минут. Потом написал.
— Я имел в виду другое.
— Я знаю, что ты имел в виду, — написала она. — Именно поэтому мне нужно время.
Он не ответил. Она подождала немного, потом убрала телефон.
Прошло ещё несколько дней. Она платила за комнату, ходила на работу, иногда заходила к родителям. Отец однажды спросил, как у неё дела с Димой.
— Разбираемся, — сказала она.
— С ипотекой что? — спросил отец.
— Думаем, — сказала она.
Отец кивнул. Не давил. Просто кивнул.
Мать подала чай, поставила печенье. За окном был вечерний Н-ск, тихий район, старые дома, голуби на карнизе.
— Наташ, — сказала мать, — ты как?
— Нормально, — сказала она.
— Не нормально, я вижу, — сказала мать. — Но держишься.
— Держусь, — согласилась Наталья.
Они пили чай и не говорили больше ничего важного. Про отцовский юбилей, про то, что балык был хороший, про погоду. И это тоже было хорошо. Просто чай. Просто тихий вечер.
Когда она уходила, отец вышел на лестницу проводить её. Постоял.
— Доченька, — сказал он, — ты молодая ещё. Разберёшься.
Она подумала, что шестьдесят лет и он говорит ей, что она молодая. Наверное, с его точки зрения, в тридцать пять лет всё ещё впереди.
— Разберусь, пап, — сказала она.
В последний день мая Дмитрий написал снова. Это было утро, она ещё не уехала на работу.
— Наташа, тут пришёл счёт за интернет. Я не знаю, как платить онлайн.
Она прочитала. Потом написала.
— Дима, зайди в приложение банка. Там раздел «платежи», потом «интернет и связь». Найдёшь своего провайдера.
Он написал через минуту.
— Я не разобрался. Там спрашивает номер договора, где его взять.
— На договоре, который лежит в верхнем ящике комода, — написала она.
— Там пусто, — написал он. — Может, ты забрала.
— Нет, я не забирала договор на интернет. Посмотри в папке с документами, красная папка на полке в шкафу.
— Нашёл, — написал он через несколько минут.
— Хорошо.
— Наташа, — написал он, — а ты не можешь просто оплатить сама, пока не разведёмся? Ты же умеешь, тебе проще.
Она смотрела на это сообщение. Потом убрала телефон в сумку. Надела пальто. Взяла ключи.
Маршрутка была уже у остановки, она почти бежала. Запрыгнула, нашла место. Достала телефон.
Переписка с Дмитрием была открыта. Она видела его последнее сообщение. Её большой палец завис над экраном.
Она не стала писать ответ. Она нашла его имя в контактах. Постояла секунду.
Потом нажала «заблокировать».
Телефон убрала в сумку. Маршрутка тронулась. За окном плыл утренний Н-ск, панельные дома, берёзы вдоль дороги, светофор на перекрёстке. Обычный день в обычном городе.
Она смотрела в окно и думала о том, что сегодня надо не забыть позвонить юристу. Ещё надо было разобраться с автоплатежом за интернет в квартире, отключить его наконец. И надо было купить что-нибудь на ужин, у Зинаиды Архиповны она сегодня задержится, они обещали вместе смотреть кино.
Мелкие дела, обычные дела. Ипотека, юрист, автоплатёж, ужин. Ничего лёгкого в этом нет, и она это знала. Но это были её дела. Только её.
Маршрутка остановилась на её остановке. Она вышла, поправила сумку на плече и пошла на работу.
***
Прошло ещё несколько дней. Однажды вечером ей написала Ольга, золовка. Наталья увидела сообщение и не сразу открыла его. Потом открыла.
— Наташа, это Оля. Дима просил передать, что у него с телефоном проблемы и он не может до тебя дозвониться. Говорит, ты не берёшь трубку.
Наталья смотрела на это сообщение.
— Оля, у меня всё в порядке, — написала она. — Спасибо, что написала.
— А Диме что сказать? — написала Ольга.
Наталья думала секунду.
— Скажи, что я занята.
Ольга написала через минуту.
— Наташ, ты правда совсем уходишь?
— Правда.
— Жалко, — написала Ольга. И это было неожиданно.
Наталья смотрела на это слово. Жалко. Может быть, и жалко. Шесть лет это шесть лет.
— Мне тоже, — написала она.
И это было правдой. Не про Дмитрия, может быть, не только про него. Про те шесть лет, которые были и которых уже нет. Про то, как они выбирали обои и люстру. Про то, каким он был в самом начале, другим, совсем другим.
Но это уже было давно. И думать об этом сейчас было не время.
— Береги себя, Оль, — написала она.
— И ты, — написала Ольга.
Наталья закрыла переписку. Открыла другую, с юристом. Прочитала последнее сообщение про документы, которые нужно собрать. Написала, что завтра заберёт выписку из банка.
Зинаида Архиповна в соседней комнате что-то говорила вслух, кажется, разговаривала сама с собой или с телевизором. Это была её привычка. Наталья привыкла к этому звуку, он был тихим и немного смешным, как бормотание реки.
Она поставила телефон на зарядку. Посмотрела на берёзу за окном. Листья были уже тёмными, летними. Скоро июнь.
Что будет с ипотекой дальше, она не знала точно. Юрист объяснял, но это было сложно и долго. Что будет с Дмитрием, она тоже не знала. Нашёл ли он работу на самом деле или нет, продолжает ли он играть в «Стальной фронт», заплатил ли он за интернет сам. Всё это было уже не её.
Она выключила свет. Легла.
В темноте было тихо, только Зинаида Архиповна за стеной бормотала что-то и потом замолчала. Наталья лежала и смотрела в потолок. Потолок здесь был ровный, без жёлтых пятен.
Она не знала, правильно ли она сделала всё. Наверное, никто не знает этого наверняка. Но она знала, что в ту пятницу, когда взяла из холодильника баночку с икрой и контейнер с балыком и пошла к двери, что-то в ней уже было другим. Что-то такое, что не поворачивает назад.
Отцу понравился сыр. Это она точно помнила. И балык тоже. И вечер у родителей был хорошим.
Это было не много, но это было что-то настоящее.
Она закрыла глаза.