В особняке Аркадия Петровича Громова всегда стоял запах смерти. Нет, не той, что приходит с косой, а той, что пахнет нафталином, старым антиквариатом и равнодушием. Он ненавидел живых людей. От них исходит тепло, а тепло — это хаос. Другое дело — холсты мастеров XVII века. Они молчат. Они послушно висят на стенах и дорожают с каждым годом.
Телефон на столе вздрогнул. Аркадий не посмотрел на экран. Он знал: это снова она, невестка. Опять эти слезы, опять эти истеричные сообщения с фотографиями из реанимации. На снимках — трубки, игла в вене, бледная рука его единственного сына, который еще неделю назад был полон планов.
— Опять ноет, — Аркадий с омерзением швырнул телефон на ковер. — «Папа, помоги, счет огромный, жизнь висит на волоске». Тьфу! Дешевая манипуляция.
Он подошел к окну. За стеклом шумел город — муравейник, где люди суетятся, плодятся и умирают, надеясь, что их кто-то спасет. Громов усмехнулся. Ему было семьдесят два. У него было всё, кроме сердца. Точнее, оно было, но вместо пульса в нем отбивали ритм курсы акций и аукционные ставки.
— Пять миллионов, — пробормотал он, глядя на картину «Буря», за которую отдал целое состояние. — Это же цена одного хорошего мазка кисти великого мастера. А сын? Сын — это неудачная инвестиция. Я вложил в него образование, квартиру, стартовый капитал… А он что? Не потянул. Оказался слабаком.
В этот момент в больнице, в палате интенсивной терапии, жизнь его сына висела на волоске. Девчонка-невестка в последний раз набрала номер.
— Аркадий Петрович, умоляю, он умирает… Ему нужны эти деньги, только вы можете оплатить операцию прямо сейчас!
— Вы плохая бизнесвумен, Лена, — ледяным тоном ответил старик. — Я не инвестирую в мертвые проекты. Ищите спонсоров в другом месте.
Он нажал «отбой». С удовольствием выпил бокал коллекционного вина. Вкус винограда, выращенного на французских склонах, был приятнее человеческих мольб.
Жена сына, девчонка с красными от слез глазами, снова присылала фотографии: трубки, датчики, пиканье аппаратов, от которого стыла кровь. Аркадий смотрел на эти фото с тем же выражением лица, с каким разглядывал бы счет за коммунальные услуги: «Много. Невыгодно. Не хочу платить».
У него были миллионы. У него были счета в Швейцарии, недвижимость в Монако и коллекция, ради которой любой музей мира продал бы душу. Но у него не было жалости. Жалость — это убыточный актив.
— Папа, — прошептал бы сын, если бы мог говорить. — Мне нужно всего три операции. И я буду жить. У меня двое детей. Твой внук так хочет показать тебе свою модельку самолета…
Аркадий усмехнулся, глядя на отражение в стекле картины. Его внуки были для него лишь пунктами в графе «расходы на содержание родственников». Он отложил телефон подальше, чтобы звук не мешал ему наслаждаться тишиной. Сегодня он ждал оценщика. Нужно было продать еще одну картину, чтобы купить редкую монету. Коллекция требовала новых жертв. Сын? Сын — это биологический мусор, который не принес дивидендов.
Он не перевел ни копейки. Сын умер.
На похоронах Аркадий был безупречен: черный костюм от кутюр, темные очки, каменное лицо. Когда невестка, заплаканная и обессиленная, подошла к нему, он громко, чтобы слышали все родственники и партнеры, сказал:
— Лена, я ведь хотел помочь. Я звонил в клинику, хотел перевести деньги, но ты… ты мне нагрубила по телефону, заблокировала мои счета, не дала мне ничем помочь! Ты сама виновата, что не довела дело до конца!
Он мастерски переложил вину на измученную вдову. Люди вокруг одобрительно кивали: «Смотрите, какой отец, даже после смерти сына пытается помочь, а невестка, видимо, была алчной…». Лена стояла, окаменев от такой лжи, а Аркадий лишь поправлял запонки, чувствуя, как его репутация спасена.
Прошла неделя. Особняк стал невыносимо тихим. Раньше Аркадия это устраивало, но теперь тишина начала давить на уши, как пресс.
Он вдруг остро осознал: в этом огромном дворце нет никого. Никто не придет, не спросит, как дела, не принесет чашку чая. Сын ушел. Невестка с внуками вычеркнула его из жизни. Он попытался позвонить Лене, чтобы «милостиво» предложить помощь, но гудки обрывались — номер был в черном списке.
Началась паранойя. Аркадию мерещилось, что картины на стенах осуждающе смотрят на него. Он метался по залам, ища хоть какой-то звук. Он готов был купить их прощение. Готов был отдать миллионы, лишь бы услышать чей-то голос, не принадлежащий прислуге.
— Лена! Внуки! — кричал он в пустоту, но эхо лишь насмешливо возвращало его голос.
Ночью, пытаясь достать из сейфа документы, чтобы переписать их на внуков — лишь бы те вернулись, — его накрыл приступ. Сердце сжалось в ледяной кулак.
Он полз по мраморному полу, задыхаясь. Перед глазами плыли цифры, сделки, аукционы… И вдруг он увидел их. Невестку и сына. Они стояли в дверях — молодые, счастливые, те, кто раньше всегда были готовы приехать по первому зову, привезти рисунки внука, согреть этот дом. А он их выгнал. Он купил себе «бессмертие» в виде картин, но проиграл саму жизнь.
Он лежал на холодном полу, прижимая к груди пачку облигаций. Он хотел протянуть руку, чтобы попросить прощения, но рука не слушалась. Он умирал один, окруженный золотом, которое вдруг превратилось в пыль.
Утром горничная, привычно перешагнув через остывшее тело, первым делом взяла тряпку. Нужно было протереть раму картины. Хозяин не любил пыль. А то, что хозяин больше не дышит — так это просто еще один расходный материал в его бесконечном, жадном мире.
———
Конец
Советую прочитать:
жизненные истории, рассказы, психологическая драма, одиночество, богатство и бедность, жадность, психология человека, поучительные истории