Для сухих газетных хроник и праздных зевак Ален Жербо навсегда остался бронзовым идолом, гордостью нации и отчаянным героем, в одиночку покорившим океан. Но за этой блестящей легендой скрывалась ранимая, мятежная душа, отчаянно искавшая свой тихий причал в слишком шумном и жестоком мире.
Он родился 17 ноября 1893 года в Лавале, в обеспеченной семье промышленников, где от мальчика, казалось, ждали приличной, ровной и вполне земной судьбы. Детство Алена прошло не только среди домашних правил и учебников, но и у моря, в Динаре, рядом со старым портом Сен-Мало. Там были летние дни, теннис, футбол, охота, рыбалка и первое смутное ощущение, что настоящая жизнь начинается где-то за линией горизонта. Позже он будет изучать инженерное дело, но уже в эти ранние годы в нем рос не кабинетный человек, а беспокойный странник, которому суша всегда казалась слишком тесной.
Во время Первой мировой Ален служил летчиком, каждый день танцуя со смертью в небесах. Именно тогда, среди крови и грохота, один американский пилот протянул ему потрепанную книгу — «Плавание на "Снарке"» Джека Лондона. В этом кромешном аду, оглушенный потерей боевых товарищей, Жербо нашел свою путеводную звезду — светлую мечту о тихих Южных морях, которая, возможно, спасла его от безумия.
После войны он блистал: чемпион Франции по теннису, виртуоз карточной игры, светский лев. Но за внешней мишурой скрывалась черная, съедающая тоска «потерянного поколения», вернувшегося с фронта в иллюзорный, чужой мир.
Он жил на высокой скорости: выигрывал турниры, играл в теннис с почти военной собранностью, появлялся в салонах, легко тратил деньги и так же легко исчезал, будто вся эта блестящая жизнь была для него лишь временной стоянкой. Настоящим толчком к парусу стала та самая книга Джека Лондона о «Снарке»: она открыла перед ним не спорт и не развлечение, а возможность сбежать из послевоенной пустоты в честный мир ветра, соли и горизонта.
Переломным стал 1921 год, когда в Англии он увидел старенькую, узкую гоночную яхту «Файеркрест». Ради нее он без колебаний променял лоск на просоленную робу, найдя в скрипе мачт то, чего не могли дать ни деньги, ни слава.
Его первый переход через Атлантику стал подлинным испытанием на прочность, но именно там он обрел безграничное счастье. Сто один день полного одиночества. Из-за испорченных дубильной кислотой новых бочонков у него осталось всего пятьдесят литров пресной воды, и он выживал на двух стаканах в день под безжалостным тропическим солнцем. А во время страшного августовского шторма гигантский ревущий вал обрушился на яхту, полностью скрыв её под водой и сломав бушприт. Сбивая руки в кровь, Ален втаскивал обломки на палубу и раз за разом перешивал превратившиеся в лохмотья паруса, на которых не осталось ни единого целого шва. Именно там, на грани жизни и смерти, вдали от цивилизации, он обрел истинную радость и душевный покой.
Шумная мирская слава тяготила его, словно тесный костюм. Совершив кругосветное плавание, Жербо на все гонорары построил новую яхту «Л'Ален Жербо» и навсегда сбежал туда, где пело его сердце — в любимую Полинезию. Он стал по-настоящему своим для островитян, яростно защищая их хрупкую культуру от колониального гнета и эксплуатации.
Последние годы он провел почти кочевником Южных морей: переходил от острова к острову, жил среди полинезийцев, записывал их песни, легенды и обычаи, учил детей спорту и сам все больше отдалялся от европейской суеты. Для чиновников и колониальных администраторов он был неудобным романтиком, который слишком громко говорил о том, что островные народы имеют право быть не музейной открыткой для белого туриста, а живыми хозяевами своей земли. Его яхта стала для него и домом, и кабинетом, и маленькой независимой республикой под парусом, где вместо светских разговоров были рифы, лагуны, детские голоса на берегу и тяжелая тревога за мир, который исчезал прямо у него на глазах.
Великий мечтатель ушел из жизни тихо и одиноко, сгорая от тропической лихорадки на далеком острове Тимор в страшном декабре 1941 года. Но океан не отпустил своего верного сына — позже его прах вернулся под сень пальм, на остров Бора-Бора, как он и завещал. Он сам однажды выбрал для себя эпитафию, которая теперь звучит как его вечное послание:
«Друзья, не жалейте об исчезнувшем моряке,
Счастлив, он спит там, где хотел жить...»