Как нас распустили или баллада о грязном матрасе, полоумном ректоре и слюнявом цербере.
После картошки наша студенческая агитбригада возобновила поездки по полевым станам. Всё шло как по маслу: яркие выступления, радушные приемы, аплодисменты, гордое чувство выполненного долга. А на улице, между тем, уже дышал холодом октябрь - время, когда лужи коварно прикидываются льдом, а судьба готовит подлянку.
Однажды ночью, после очередного триумфа в очередной деревне, мы возвращались домой. Дождь лил как из ведра, мрак стоял такой, что хоть глаз выколи, и наш доблестный шофёр, видимо, решив чуток срезать, лихо зарулил автобусом прямиком в болото. Несколько часов мы выталкивали технику на большую землю. Вымазались так, что родная мать не узнала бы - только белки глаз светились в темноте.
Доехали до реки, отмылись кое-как (в воду, кстати, никто для нас электрокипятильник не сунул!). Кое-как доехали до общаги на Пионерской. Тут-то автобус и решил, что с него хватит, - сломался. Мужики агитбригады испарились с гениальной скоростью: раз - и нет их, даже не предупредили. А мне, бедолаге, предстояло под дождём чесать через полгорода к тётке. Но сердобольные девы у себя в комнате кинули мне на пол матрас - мол, спи, страдалец. Я, не рассуждая (ибо усталость была дикая, почти звериная), рухнул и отключился.
Ровно в шесть утра меня растолкал коллективный женский шепот: «Вставай, выбирайся тайно, не попадись комендантше!» Меня выпроводили в коридор, словно контрабандиста. Зевающий, помятый, плохо соображающий, я побрёл к воротам - и тут она меня узрела! Комендантша, фурия в халате, одним взглядом просканировала мой видок, мятую одежду и ранний час. Вердикт был молниеносен: «Аморальный тип! Провёл ночь среди женского полу! Преступление, которое пахнет развратом!»
Дальше все завертелось быстрее, чем колесо автобуса. Ректор Д. Панов, извещённый о злодеянии, начал расследование такого масштаба, будто мы подложили бомбу в ленинскую комнату. Девочек, у которых я ночевал, ректор уже довел до истерики: они плакали, писали объяснительные, им грозили отчислением. Наконец вызвали меня.
Картина маслом: просторный кабинет, за дубовым столом мечется в ярости ректор дэ-панов, а рядом - о Господи! - восседает огромный чёрный пёс. Дог, ростом с телёнка, слюнявый, с глазами серийного убийцы. Панов, видимо, считал, что видавший виды цербер повышает воспитательный эффект. Пёс скалился и явно примерялся, с какой стороны грызть мою глотку.
Но я, наивный юноша (совесть чиста, как слеза комсомолки), стоял спокоен. И это спокойствие его бесило. Ректор орал, что моё неосторожное слово «просто» - почти «проституция», что из-за меня вылетят лучшие студентки, что я - развратитель и покуситель на нравственные устои "алма матер" (не матерок!). В конце допроса он велел написать объяснительную.
Но он не знал, с кем связался. Я, давно пишущий «сочинения на свободную тему как на душу ляжет», развернул бумагу и… выковал обвинительный манифест!
Там прямым текстом значилось:
"Если ректор педагогического института не доверяет своим студент(к)ам, устраивает допросы совместно с мерзким слюнявым псом и плюёт на наши ночные болотные мытарства, то ему самому пора писать заявление по собственному. А не девушек исключать!".
Панов читал - и рот его открывался всё шире. Потом он начал задыхаться от ярости, махать бумагой у моего носа, бегать по кабинету, а затем… захохотал! Так, что собака, не выдержав позора, забилась под стол и до конца «беседы» оттуда не высовывалась.
Чем кончилась эта эпопея? Никого не отчислили. Но нашу агитбригаду распустили - видимо, решив, что люди в ней собрались действительно чересчур «распущенные».
А ректор Панов, чтобы снять стресс, вскоре с грохотом выпер из института студентку, явившуюся в благочинное учреждение - это ж надо же! - в брючном костюме. Будущий педагог в штанах?! Немыслимо!
(Да, такие были времена и нравы!).
Главные уроки из той эпопеи мы вынесли железобетонные:
Урок первый: если уж писать объяснительную, то пиши её как диссертацию - смело, дерзко и так, чтобы твой оппонент в конце хохотал до колик, а его цербер забился под стол от позора. Сила слова, друзья мои, способна остановить не только поезд, но и психоз ректора педагогического института, который держит рядом с кафедрой слюнявого пса вместо завуча по воспитательной работе.
Урок второй, на то время самый главный: носите юбки, если вы женщина-педагог. Но если очень хочется надеть брюки - предварительно убедитесь, что ваш директор уже на ком-то отыгрался за случившийся с ним накануне трагикомический ужас.
Ибо в мире есть три вечных двигателя: студенческая дурость, административный гнев и женщина в брючном костюме, идущая на таран системы.
Аминь.