В кромешной темноте что-то большое и тёплое сжало, обхватило, обездвижило. Максим вложил в отчаянный рывок все оставшиеся силы и проснулся. Серая занавеска колыхалась, движимая то ли сквозняком, то ли потоком света. Утро выдалось ярким. Через грязное балконное стекло, через тонкую паутину, через старый тюль голубело небо. Максим подумал, как же сложно приходится людям на улице, если такие фильтры не смогли приглушить насыщенность. Какие силы нужны, чтобы поднять голову и не утонуть навсегда в глубине? Что за мифические герои ходят там по своим геройским маршрутам?
Максим встал и оделся, но на балкон не пошёл. Он разлюбил осматривать двор с высоты пяти этажей. Случилось это в тот день, когда сосед из тридцать шестой квартиры спилил тополь. Дерево росло в паре метров от балкона, и Максиму нравилось разглядывать серые ветви. Один сучок-обломок, торчащий из ствола, напоминал ему нож. Как будто тополь лихо угрожал городу, наплевав на опасность и неравенство сил. Оружие не помогло, сосед разжился деньгами, кто-то в частном секторе запасся дровами.
Позавтракав куском хлеба с шоколадным маслом, Максим оделся, снял с дверной ручки пакет, покрытый кадрами из фильма «Титаник», и вышел из однушки. Соседский ящик, стоявший на лестничной площадке, был приоткрыт, манил настоящей горой сокровищ — молодой картошкой. Воровать Максим не стал. Ящик принадлежал тихой и вежливой семье из сороковой квартиры. Вот если бы им владели те, что из тридцать шестой, тогда другое дело. Совесть молчала при мысли о краже у зэковатого сокрушителя тополей и его крикливой старой жены.
Мудрости, нацарапанные на стене гвоздём, предупреждали, что «ханка погубит всех», а «жизнь не та без винта». По наблюдениям Максима, оба утверждения были ошибочными. Ханка погубила всего лишь пару-тройку человек в каждом доме на районе. Да и проявления жизни с винтом, которые он раньше часто наблюдал вечерами с балкона, выглядели сомнительно — одновременно сомнамбулически и конвульсивно. Словно адепты провинциальной сомы никак не могли определиться: погрузиться в вечный полусон или расхерачить окружающую действительность движениями рук. Максим предпочитал алкоголь и знал горькую истину — нет такого тремора, который бы смог одолеть мировую энтропию.
На лестничном пролёте второго этажа лежало нечто, накрытое старым розовым полотенцем. Распухшие ноги, извилины толстых вен, облезлые тапки. Подсказок было достаточно, чтобы понять — под саваном нежного цвета покоилось тело соседки из тридцать шестой. В подъезде стояла тишина. Максим помедлил перед препятствием несколько секунд, потом осторожно перешагнул его и продолжил путь наружу. На улице глухо рычала машина скорой помощи, санитар устало курил, уткнувшись взглядом в окно первого этажа. Старушка за стеклом недовольно поморщилась, запахнула шторы. Санитар зашёлся нездоровым кашлем и сплюнул под ноги.
Максим шёл по улице, поглядывал на пакет в руке. Фильм про затонувший корабль он не видел, только слышал песню оттуда. Почему-то она вызывала у всех жалость, а ему казалась скучной и вымученной. Картина собрала какие-то немыслимые деньги, что добавляло пакету некой роскоши, но ирония состояла в том, что наполнять его предстояло пустыми бутылками.
— Хорошее начало полдела откачало, — довольно пробормотал Максим, доставая из травы прозрачную ёмкость.
«Белое» стекло ценилось гораздо выше коричневого или зелёного. За «Гену» с «Чебурашкой» платили копейки. Максим слышал, что в других городах иные расценки, но старался не верить таким слухам. Особенно его злили рассказы, что где-то там есть чудесная страна, дающая деньги даже за битое стекло.
Вскоре стало понятно, что хорошее начало дало лишь ложную надежду. Судя по всему, бутылки с аллеи, ведущей к улице Мира, ещё с утра собрали дети.
— Во сколько ж вы встаёте, щеглы? — зло пробурчал на ходу Максим.
Пакет не звенел, сердце стучало глухо. Мужчина чувствовал, что в мире не осталось ни скверов, ни брошенных гаражей, ни тенистых уголков, которые бы не обчистили мелкие конкуренты. Рассчитывать на достойную добычу не приходилось. Максим успокоился, замедлил шаг, стал изучать не кусты и землю, а окна первых этажей, лица водителей, витрины киосков. Ларёк с газетами пестрил новостями — футболисты в красивой форме взяли бронзу; останки последнего русского царя и его семьи похоронили в Петропавловском соборе; где-то столкнулись электропоезда; умер основатель «Макдоналдса». Максим почувствовал жалость. Сборная Голландии ему нравилась. Впрочем, это не помешало испытать радость за хорватов, хоть он и не видел ни одной их игры. Телевизор начал терять яркость ещё в январе, а в июне стал транслировать исключительно белую муть. Лечить технику от бельма Максим не умел, да и денег на вызов мастера не было, так что полуживой аппарат превратился во второе радио. В списке развлечений он шёл сразу после советских журналов об искусстве, книжек с пожелтевшими страницами, обгоняя, как ни странно, обычное радио. Максиму не очень нравилась музыка, которая оттуда доносилась, а до покупки магнитофона с волшебным названием «Романтик» оставалась ещё сотня бутылок «белого» стекла.
На перекрёстке в немытую голову пришло озарение. Максим решил, что каждый раз будет выбирать то направление, в котором захочется идти меньше всего. И, в конечном итоге, кривая обязательно выведет к нетронутым полям. Будут зло поблёскивать пивные бока в траве, из грязи поднимутся холодные горлышки, верещагинским пейзажем вырастет на горизонте гора бутылок. И ни одного призрака провинциальной Валгаллы. Только следы их пиршества, вечно летящие откуда-то из прошлого дня. Максим взволнованно потёр небритую щёку, посмотрел по сторонам, настраиваясь на новый маршрут. Справа шумела барахолка. Далее дорога вела к центру города, оазису спокойствия. На душе стало приятно от мыслей о кирпичных фасадах старых домов, тенистых аллеях парка, и вариант отпал сам собой. Поворот налево уводил бы всё дальше и дальше, через спальные районы к окраине, Мещанскому лесу, берёзовым колкам и разнотравью. Задышалось свободнее, и холодный разум тут же поставил крест на этом пути. Оставалось идти не сворачивая, наблюдая, как ряды жилых домов мало-помалу обращаются в промышленный некрополь. Где-то там, за дрожащей в июльском полдне линией горизонта, забылись неспокойным сном склады и ангары, будки сторожей и вагончики строителей. От одной мысли о тех краях что-то внутри потускнело. Всё доселе невесомое налилось тяжестью, потянуло к земле. Максим дождался одобрительного сигнала светофора и пошёл вперёд.
Низко склонялись зелёные космы ив, у серых горбатых корней колыхался покров муравьёв, за тонким прозрачным стеклом, приоткрыв от раздумий рот, смотрел на запретную улицу любопытный человек лет пяти. Максим шёл, размахивая элитным пакетом. Дворы сменялись дворами, на остановках спали коты, до неявной границы промзоны оставалось всего ничего. Мужчина застыл на перекрёстке, осознав, что принцип выбора маршрута уж слишком походит на топорик коварного повара, засунутый под честный компас. Надо было немного взбодриться, сменить обстановку, посмотреть, что будет, если вдруг, если вот, если хо-ба-на! Максим развернулся и зашагал в последний квадратный загончик на пути к неизбежному, в тихий сонный двор.
За ржавыми качелями и горкой-слоником, за подсохшим на июльском солнце жестяным мухомором и бездонной песочницей, за лавкой о двух досках, за облупленной лазилкой находилась низенькая избушка. Мужчина посмотрел по сторонам, убедился, что ни одной внимательной старухи на лавочке, что ни одной полуденной мамаши с громким ребёнком, что стоит изба к нему передом, а к проклятому городу задом. Максим залез в деревянный домик и сел по-турецки. На потолке красовалась летопись двора: номера телефонов, полные детской мудрости двустишья, профили, которым могла позавидовать древнеегипетская культура. В самом углу валялась пустая стеклянная бутылочка без этикетки, миниатюрная и до нелепого изящная. Максим никогда не видел таких. Оставалось загадкой, что же в ней могло храниться. Поначалу возникло желание кинуть находку в пакет, но рука остановилась на полпути. Сдать всё равно не получится, будет звякать всю дорогу, да и в конце концов, может быть, кто-то с ней играет здесь, в маленьком домике. Кисть изменила своё направление, указательный палец мостиком протянулся к зелёной гусеничке, блуждавшей в тёмном верхнем углу. Нелепое создание то превращалось в вопросительный знак, пытаясь нащупать опору, то вытягивалось в линию, утыкаясь в стенку. Прикоснувшись к ногтю Максима, гусеница резво поползла дальше, минуя впадину у большого пальца, через красную верёвочку на запястье, по лишённой волос коже на внутренней стороне предплечья. Мужчина осторожно подставил беглянке мизинец левой руки и вышел из своего временного убежища. Кисть прижалась к серой коре тополя, гусеница устремилась в вертикальные лабиринты. Казалось, что путешествие в пограничный двор ничего не дало, но дышать почему-то стало легче, бутылочное Эльдорадо заблистало вдали. Максим вернулся на маршрут, доковылял до светофора, перешёл на другую сторону и оказался на землях диких, брошенных, таинственных.
По разбитой дороге, ведущей от спальных районов, Максим ходил много раз. Но теперь он не узнавал её. Зелёные толстые трубы выныривали из-под земли, изгибались дугой, чтобы вновь зарыться в поросшую желтоватой травой почву. Облупленные бока смотрелись знакомо, но всё же что-то было не так. Словно странная сила шутки ради заменила все предметы вокруг на похожие до неразличимости. Склад лесоматериалов за белым забором всё так же щурился разбитым окном, но теперь Максиму казалось, что где-то там, во внутренних пространствах, не доски вовсе, а опасные сокровища, которые сторожат столетние кобры. Чахлые клёны чуть покачивали ветвями, но не сидели на них птицы, не кружили над ними насекомые, не грелись у корней кошки на солнцепёке. Вдалеке раздался гул паровоза, хоть железнодорожные ветки давно были отданы диким травам, поднявшимся водам и неспящей ржавчине. То тут, то там на обочине валялись огромные рыжие гвозди, каких Максим раньше не видел. Благо шёл мужчина прямо по проезжей части. За всё время пути ни одной машины не появилось из-за холма впереди, только пыль дрожала в горячем воздухе. Обиженно лязгал на ветру забытый шлагбаум.
Дорога вела дальше, к землям исполинских заводов, недобрых сторожек и подозрительных развалин. Искать там что-либо кроме неприятностей не имело смысла. Не могло быть заветной бутылки в высокой траве, если по зарослям тем много лет никто не гулял. Поэтому Максим, добравшись до очередного перекрёстка, повернул направо. В поле трещали кузнечики, ветер играл на смятой жестяной банке лёгкими камешками. На пустыре, охваченный бурьяном, стоял недострой. Не домик даже, а только две кирпичные стены в пару метров высотой. Вот там могли остаться артефакты незапамятных времён. Максим подошёл к развалинам, но никакой стеклотары они не таили. Зато на одной из стен красовалась надпись гудроном. Длинные-узкие-чёрные буквы складывались во что-то нехорошее: «ЗАКАТ НАСТУПАЕТ, И МЫ ПОЯВЛЯЕМСЯ». Максим сделал ещё пару шагов, пока его не остановил резкий запах. В памяти всплыли китайские гелевые ручки, их сладковато-удушливый аромат. Мужчина повернул обратно и направился к дороге. Шуршал до обидного лёгкий пакет. Волны вездесущего мятлика бились о лица героев блокбастера.
Довольно долго путь не преподносил никаких сюрпризов. Но вот блеснуло знакомо из-за кустов. Максим с надеждой поспешил на маяк, обошёл кленовую рощицу, остановился у заколоченных ворот какого-то склада. Но на чужую территорию ему и не нужно было, все сокровища оказались снаружи, около трещины-улыбки на рябом асфальте. Целая стеклянная гора. Горлышки, донышки, этикетки и пробки — неизвестные варвары кучей свалили остатки неисчислимого количества бутылок. Максим издал горестный стон, опустил пакет на землю и подошёл к горе. Солнечные лучи играли в догонялки среди хрустального лабиринта, нагло рикошетили в глаза, заставляли прищуриться. Мужчина присел на корточки, начал осторожно убирать осколки. Что-то же должно было уцелеть.
В горле набух комок, смешались предвкушение и отчаяние. Максим стал откидывать фрагменты бутылок, один за другим, погружаясь всё глубже и глубже в стеклянную гору. Процесс вгонял в медитативное состояние, порождал странные мысли о желанном. Максиму ясно виделись его ноги, но не в стоптанных кедах, а в гигантских чёрных кроссовках. Таинственно блестели золотые символы, знаки неведомого производителя. А уже через мгновение мужчине мерещилось, как его тяжёлая рука ложится на хрупкое плечо Ленки из четвёртого подъезда. В зелёных глазах, обращённых вверх, читалось обожание. Потом же всё застилал дым дорогой сигареты, которую Максим курил на балконе, глядя на копошащихся внизу мелких созданий. Мечтания обрубила боль. Из разреза на указательном пальце левой руки потекла кровь, красная клякса пометила грязный осколок. Максим сунул палец в рот и встал. Ни одной целой бутылки в опасной горе не оказалось.
Покачивая нелепым маятником-пакетом, отдаляясь от проклятого миража, путник думал о забытом дне из какого-то прошедшего лета. Вспомнилось, как он лежал на маленьком диване с томиком Моруа на груди, тихий и соразмерный старой комнате. Как солнечный зайчик пытался заскочить на покрытую паутиной люстру. Как со двора доносился детский смех, как улица манила зелёным шелестом. Грудь сдавило. Максим остановился и сделал глубокий вдох. Электрические муравьи побежали вверх по шее, стремясь к макушке, тронутой сединой. Низкое солнце пекло щёку. Мужчина посмотрел назад — на прилипшую к ногам долговязую тень-великаншу. Вытянувшаяся до безобразия, она насмешливо повторяла за Максимом движения — тёмный призрак на рыжем песке.
В солнечном янтаре застыла кирпичная двухэтажка о двух подъездах. Справа от грузовика со щебнем, слева от огороженного пункта приёма цветного металла, окружённая тонкими низкими клёнами, утопающая в высокой траве. Максим попытался найти табличку с названием улицы, но от неё остались лишь два стигмата, заполненных ржавой трухой. Кому пришло в голову строить тут дом? Куда ходили за продуктами местные жители? Как проводили вечера? Может, двухэтажку и вовсе построили как странную декорацию или же ради каких-то сгинувших в небытие градостроительных планов? Жизнь довольно быстро прервала размышления Максима. Из первого подъезда вышла девушка с металлическим ведром. На ней была белая майка с теми же лицами, что и на элитном пакете, спортивные штаны растянулись пузырями в районе колен, розовые шлёпанцы звонко били по мокрым голым пяткам. Девушка выплеснула содержимое ведра в кусты и направилась к старой крючконосой колонке.
Максим ощутил сильную жажду. Мысль о ледяной воде будоражила, но сталкиваться с незнакомкой не хотелось. Стоило подождать невдалеке. Мужчина решил обойти дом. Выяснилось, что жилым оставался только первый подъезд. Второй же с порога встречал завалами мусора, отвратительным запахом, полуразрушенной лестницей. Максим застыл, глядя на покрытые сажей стены, провалы вместо ступеней, пустые бутылки по углам. Затем он медленно повесил пакет на старую дверную ручку и осторожно, стараясь не касаться перил, начал путь наверх. Шаг за шагом, вопрос за вопросом. Водятся ли здесь крысы? Доходит ли запах до жителей первого подъезда? Каково спать, зная, что за стеной вот это всё?
На втором этаже свет бил из проёмов, лишённых дверей. Максим шёл, посматривая по сторонам. Как в галерее, проплывали мимо него удивительные экспонаты — велосипед без цепи и колёс, космические стержни ламп дневного света, старый холодильник, облепленный наклейками с динозаврами, машинами, полуголыми женщинами, героями боевиков. Из последнего проёма в тёмном коридоре свет пробивался еле-еле. Максим ступил на тусклую и призрачную дорогу, вошёл внутрь.
Однокомнатная квартира, судя по всему, не потеряла почти ничего из своего скудного убранства. Разживаться добром здесь не стали ни соседи, ни бродяги. Да и что было брать? Разве только железную кровать с панцирной сеткой. Максим присел на неё, та заскрипела в ответ. А потом все звуки куда-то исчезли. Осталось лишь заворожённо следить за оранжевым солнечным пятном, пробившимся сквозь мутное стекло, тонкую паутину, старый тюль. На подоконнике лежала кукла.
Кудрявая блондинка с испачканным лицом и распахнутыми голубыми глазами. Губы измазаны помадой, на розовых пальчиках следы бордового лака. В проколотых ушах серёжки из медной проволоки с чёрными бусинами, которые, отражая свет, становились сине-зелёно-фиолетовыми. Поверх лазурного платья белый фартучек, покрытый акварельными пятнами — отпечатками маленьких пальцев. Кукла смотрела одновременно с детской строгостью и доброжелательностью. Как будто приглашала новых друзей выпить с ней чаю, но просила не шалить при этом. На полу лежали маленькая тарелочка и две чашки из игрушечного набора. Тянулись минуты, солнечное пятно медленно уползало из комнаты по потолку. В углах просыпалась тьма.
Максим встал с кровати и, тяжело дыша, размазывая слёзы по лицу, подошёл к подоконнику. Он осторожно взял куклу в руки. Та моргнула, взмахнув длиннющими ресницами. Максим долго смотрел на неё, а потом крепко прижал к груди и зажмурился.
Редактор: Глеб Кашеваров
Корректор: Ксения Шунькина
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.