Его жену изнасиловали американские дезертиры, врачи давали ему год жизни, а Кубрик вырезал из фильма надежду. История создания культовой антиутопии, которая перевернула мир.
1961 год. Энтони Бёрджесс сидит в кабинете врача и слышит приговор: опухоль головного мозга, неоперабельная, жить ему осталось меньше года . Он не паникует. Не плачет. Он садится за машинку и начинает писать.
Он пишет не ради славы. Он пишет ради денег – чтобы его жена Лин не осталась нищей после его смерти . Всего за три недели рукопись готова. Он назовёт её «Заводной апельсин». И умрёт… но не в 1962-м, а в 1993-м, через 31 год после того, как врачи ошиблись .
Но ошибка врачей – это только половина той боли, которая пропитала каждую страницу романа.
Доброго времени суток, мои литературные детективы. Вы на канале БиблиоФлекс. А это значит, что сегодня мы не будем пересказывать сюжет. Не будем спорить о том, насколько жесток этот роман. Мы поговорим о том, что обычно остаётся за кадром. О том, как личная трагедия превратилась в культовую антиутопию. О том, кто такой Энтони Бёрджесс на самом деле — не лектор, не моралист, а человек, которого жизнь била так, что он не мог молчать. Но для начала…
Ваша поддержка очень важна для меня и канала! Подписывайтесь и включайте уведомления о новых публикациях. Не пропустите интересного!
В прошлый раз мы говорили о теории разбитых окон – о том, как среда создаёт чудовищ. Сегодня – о том, что создало самого Бёрджесса. И о том, почему «Заводной апельсин» – это не выдумка, а крик человека, чей мир рухнул, но не сломал его.
Кто такой Энтони Бёрджесс?
Это был человек, которого жизнь била так сильно, что он не мог молчать. Родился в 1917 году в Манчестере, в католической семье . Мать и сестра умерли во время эпидемии испанского гриппа, когда ему было два года. Отец, бухгалтер и музыкант, женился снова, и мальчика воспитывала мачеха – женщина, которая, по воспоминаниям самого Бёрджесса, давала ему физическую заботу, но не знала, что такое нежность . В школе его травили: «На меня или набрасывались с кулаками, или не замечали совсем», – вспоминал он . Он вырос одиноким и рано понял, что спасение – в книгах и музыке.
Он мечтал стать композитором, но не поступил на музыкальный факультет из-за плохих оценок по физике . Вместо этого он изучал английскую литературу в Манчестерском университете, а после Второй мировой войны преподавал, работал в Малайзии и Брунее . Он был полиглотом: владел русским, немецким, испанским, итальянским, валлийским, японским и, разумеется, английским .
Удар судьбы первый или история, которую вырезали из учебников
1944 год, Лондон. Лин, жена Бёрджесса, беременна. Она ждёт ребёнка. В дом врываются четверо американских дезертиров. Они избивают её, насилуют. Ребёнок погибает.
Бёрджесс служит в военной полиции на Гибралтаре. Он просит отпуск, чтобы быть с женой. Ему отказывают.
Он остаётся там, за тысячи миль от неё, и ничего не может сделать. Чувство вины – дикое, невыносимое – въедается в него на годы.
Узнаёте эту сцену? В романе Алекс врывается в дом писателя, насилует его жену, а самого писателя связывает и заставляет смотреть. Бёрджесс не выдумал это. Он прожил это. И выплеснул на бумагу, потому что не мог больше молчать.
Удар судьбы второй или смертельный диагноз, который не убил
1961 год. Бёрджесс с женой в Ленинграде. Они в круизе, гуляют по Невскому, слушают русскую речь. Он давно увлекается русским языком – ещё с университета, где изучал английскую литературу и наткнулся на Достоевского.
А потом – удар. Прямо в гримёрке перед лекцией он теряет сознание. Врачи выносят вердикт: опухоль мозга. Жить – меньше года.
Что делает Бёрджесс? Он не ложится умирать. Он садится за машинку. За три недели он пишет роман, который принесёт ему мировую славу. Не ради искусства – ради денег. Чтобы его жена Лин, которая уже тогда пила, не осталась нищей.
Ирония судьбы: диагноз оказался ложным. Бёрджесс прожил ещё тридцать лет. Его жена умерла раньше – от цирроза печени, в 1968 году. А роман, написанный на спор со смертью, остался.
Надсат или как русские стиляги помогли создать язык Алекса
В том самом ленинградском круизе Бёрджесс знакомится с советскими стилягами. Они говорят на странной смеси – русский, жаргон, английские словечки. У них есть деньги, они ищут западные пластинки, джинсы, свободу.
Бёрджесс подмечает это. И решает: его герои будут говорить на таком же языке – искажённом, чужом, одновременно отталкивающем и завораживающем.
Так рождается «надсат» – смесь английского, русского, цыганского и детского лепета. Друг – «droog» (от русского «друг»). Хорошо – «хорошо» (horrorshow). Парень – «malchik». Еда – «kormit».
Этот язык держит читателя на расстоянии. Ты не может полностью понять Алекса, как не можешь полностью оправдать его. Но через этот язык ты привыкаешь к чужому, начинаешь «читать другого». Это и есть главный вызов романа – принять того, кого ты не понимаешь.
Сам Бёрджесс объяснял это так: «Странный новый жаргон мог стать своего рода завесой, прикрывающей чрезмерную жестокость, и не давать разгуляться собственным основным инстинктам читателя».
Смысл: о чём на самом деле этот роман?
Бёрджесса часто спрашивали: «Почему вы оправдываете насилие?». А он уставал отвечать. Роман – не о насилии. Он о свободе выбора.
В 1960-е в Британии была популярна теория: молодых преступников нужно не сажать в тюрьмы, а подвергать психологической коррекции. Делать из них удобных, послушных граждан. Бёрджесс испугался. Не тюрьмы. А того, что государство может вмешиваться не только в нашу жизнь, но и в наши мысли. В нашу душу.
«Я почувствовал опасность того, что государство может превращать нас в маленьких, послушных граждан, потерявших свободу выбора, – говорил он. – Это меня всерьёз встревожило и напугало».
Метод Людовико в романе – это гипербола того, что Бёрджесс видел вокруг. Алекс не перевоспитывается. Его ломают. Он не учится различать добро и зло – его приучают чувствовать боль при мысли о насилии. Побочный эффект: он перестаёт любить музыку, перестаёт защищать себя, перестаёт быть человеком. Он становится «заводным апельсином» – механизмом, который завели и отпустили.
И последний штрих или финал, который вырезал Кубрик, скандал и изъятие фильма
Когда права на экранизацию романа продавались, Бёрджесс получил за них 500 долларов. Полмиллиона? Нет. Пятьсот. И больше не получил ни цента, несмотря на то что фильм собрал 114 миллионов долларов в международном прокате .
Кубрик сам написал сценарий. В отличие от Бёрджесса, который верил в «естественное спасение», режиссёр вырезал финал с повзрослевшим Алексом. Он читал американское издание романа, где последней главы не было. Но когда узнал о существовании настоящей концовки, заявил: «Даже если бы знал о ней раньше, всё равно ничего менять не стал». Кубрик не любил хэппи-эндов . Ему нужна была та самая улыбка Алекса в больничной палате – «О да, меня наконец вылечили», – которая превращала историю в закольцованный кошмар .
Бёрджесс был взбешён. Он обиделся до глубины души, не обнаружив в фильме ключевой финальной части, где Алекс задумывается о правильности своего антиобщественного поведения. Его идея «естественного спасения» была просто стёрта .
А потом начался скандал, который Кубрик не мог предвидеть. Фильм вышел на экраны в 1971 году. И почти сразу преступления, совершённые подростками, начали связывать с ним.
В январе 1972 года 14-летнего подростка обвинили в непредумышленном убийстве, и прокурор прямо заявил, что преступление совершено «под влиянием "Заводного апельсина"» . Позже 16-летний парень, признавшийся в убийстве старика, сказал, что «слышал про этот фильм». Его адвокат уверял суд: «Связь между этим преступлением и сенсационной литературой, в особенности "Заводным апельсином", установлена вне разумных сомнений» .
В Ланкашире банда подростков, распевавших «Singin' in the Rain», изнасиловала 17-летнюю девушку. Это была прямая отсылка к культовой сцене в фильме, где Алекс насилует женщину под эту песню . Судья, приговаривавший юношу в белых комбинезонах, котелках и армейских ботинках (полная копия костюмов «дружков» из фильма) за избиение ребёнка, говорил об «ужасной тенденции, вдохновлённой этим отвратительным фильмом» .
Кубрик и его семья жили в Хартфордшире. Им угрожали расправой. Возле дома пикетировали протестующие, требовавшие запретить фильм. Полиция предупредила режиссёра, что фильм привлекает «демоническое» внимание .
В 1973 году Кубрик не выдержал. По его требованию все копии «Заводного апельсина» были изъяты из британского проката . Фильм исчез с экранов Великобритании почти на тридцать лет.
Ирония судьбы: когда через год после смерти Кубрика, в 2000 году, «Заводной апельсин» был наконец перевыпущен в Британии, он, наконец, был воспринят как классика. Без паники. Без смертных угроз. Как одно из величайших произведений кинематографа .
А что в итоге?
Бёрджесс до конца жизни мучился тем, что его книгу поняли неправильно. Он говорил: «Книга, которую я знаю лучше всего, – это роман, который я готов отвергнуть. Написанный четверть века назад, как шутка ради денег за три недели, он стал основой для фильма, который, казалось, прославлял секс и насилие».
Кубрик не считал, что фильм – первопричина преступлений. Он говорил: «Пытаться возложить на искусство ответственность за жизнь – это значит ставить всё с ног на голову. Искусство состоит в переосмыслении жизни, но оно не создаёт жизнь и не является её причиной» .
Но от угроз своей семье это не спасало. И не спасло фильм от изъятия с проката.
У меня нет однозначного ответа. Да, фильм Кубрика стал культовым. Да, он гениален. Но кровь тех, кто пытался копировать Алекса, тоже реальна. И вопрос о том, может ли искусство провоцировать насилие, до сих пор остаётся открытым.
В 2005 году компания молодых людей была обвинена в зверском нападении. Снова влияние «Заводного апельсина» . И это продолжается до сих пор.
Оригинальный роман Бёрджесса состоит из 21 главы. В последней, 21-й, Алекс взрослеет. Он смотрит на друга, который женился, работает, стал нормальным. И думает: «Я просто вроде как повзрослел. Юность не вечна».
Бёрджесс верил в «естественное спасение» – внутреннюю эволюцию человека, которая происходит сама, без насилия над личностью. К сожалению, американский издатель вырезал эту главу, посчитав её слишком скучной. А Стэнли Кубрик снимал фильм по сокращённой версии.
И немного размышлений напоследок
Бёрджесс написал роман, потому что не мог молчать. Война, изнасилование жены, потеря ребёнка, чувство вины, смертельный диагноз, который оказался ложным, – всё это выплеснулось на бумагу. Он не хотел славы. Он хотел денег для жены, которая пила и умирала. И он хотел предупредить: государство не имеет права ломать человека, даже если этот человек – преступник. Свобода выбора священна. Даже если выбор – зло.
Кубрик прочитал роман. Не в оригинале – в урезанном американском издании, где вырезали последнюю главу. И снял фильм. Гениальный, эстетически совершенный, жестокий. Он не хотел предупреждать. Он хотел шокировать, заставить думать, создать искусство, которое останется на века. И он создал. Фильм стал культовым. Но он же стал и знаменем для подростков, которые копировали насилие, избивали, насиловали, пели «Singin’ in the Rain».
Бёрджесс пришёл в ужас. Он отрёкся от фильма. Говорил, что Кубрик использовал его книгу, чтобы прославлять то, что он сам ненавидел. А Кубрику угрожали. Пикетировали его дом. Он вынужден был изъять фильм из проката в Британии на 27 лет.
Ирония. Человек написал книгу о том, что насилие нельзя искоренить насилием. А его книгу экранизировали так, что она сама стала источником насилия. Человек предупреждал об опасности государства, которое превращает людей в механизмы. А его собственное творение превратило реальных людей в механизмы, копирующие Алекса.
Нет ответа. Кубрик создал шедевр. Но этот шедевр, возможно, разрушил чьи-то жизни. Бёрджесс создал книгу-катарсис. Но его катарсис обернулся кошмаром.
А вы как думаете? Кто виноват? Писатель, который выплеснул боль? Режиссёр, который снял гениальное кино? Зрители, которые не смогли отличить искусство от руководства к действию? Или никто не виноват, а просто так сложилось?
Пишите в комментариях.
В пятницу: «Заводной апельсин» против «Криминального чтива»
В 1972 году Британия замерла. Подростки копировали Алекса. Насиловали под «Singin’ in the Rain». Избивали стариков. Фильм Кубрика изъяли из проката на 27 лет.
А через 20 лет Тарантино показал, как Винсент Вега случайно застрелил Марвина в машине. Кровь, мозги, чёрный юмор. И никто не требовал запретить «Криминальное чтиво».
Почему? Что изменилось? Общество? Кино? Или мы просто привыкли к жестокости на экране и перестали её замечать?
В пятницу разбираемся, почему одни фильмы объявляют «опасными», а другие – «шедеврами». И где та грань, за которой искусство перестаёт быть искусством и становится инструкцией к насилию.
До встречи в пятницу, мои литературные детективы.
Кстати, изучая биографии авторов, я убедилась, что свои культовые произведения они пишут через личные истории.
Ранее у меня был разбор романа "Преступление и наказание" Достоевского. И мое мнение, этот роман можно назвать личной историей. Вольные мысли, смертный приговор, эшафот, замена приговора каторгой..
Подписывайтесь на мой канал, чтобы не потерять следующие публикации ⤵️⤵️⤵️
PS все фото взяты с открытых источников интернета.