Я родилась в богатой семье, в особняке на патриарших прудах. В Трехпрудном переулке. Нас было четверо. Сестра и брат, от первого брака папы ( их мать умерла ),и мы с сестрой Настей.
«Наш дом в Трёхпрудном переулке — это подаренный дедом Иловайским в приданное моей матери деревянный особняк близ Тверской и Страстного. В доме одиннадцать комнат, за домом зелёный двор в тополях, флигель в семь комнат, каретный сарай, два погреба, сарай со стойлами, отдельная — через двор — кухня и просторная при ней комната, раньше называвшаяся „прачечная“. На дворе, между нами и соседями, в глухом палисаднике, под деревьями был крытый колодец с деревянным насосом. Кроме тополей и акаций, во дворе росла и белая сирень возле флигеля, и деревцо калины у чёрного хода. Вход в дом был со двора. Парадное крыльцо имело полосатый тамбур в белую и красную полоску; тёмные ступени вели к тяжёлой двери с медной ручкой старинного звонка-колокольчика». Так писала о доме старшая сводная сестра Валерия. Дом принадлежал ей и ее брату Андрюше….
В детстве я, кстати была брюнеткой с лишним весом и близорукостью. Свой образ с золотыми русыми волосами я создала позднее, экспериментируя с красителями не хуже Кисы Воробъянинова.
А вот моя сводная сестра Лёра была красавицей. Её обожали отец и дед.
Моя сводная сестра Лера…Бесспорно красавица. Умница. Богатая наследница своего деда. Я родилась в ее доме. Она любила меня в детстве, а я испытывала к ней тяжелые чувства всю жизнь. Лера была веселой, доброй и умела справляться со всеми трудностями. Она была старшей дочерью и застала отца еще молодым и влюбленным в ее мать. Она выросла в богатом доме красавца деда-профессора, который теперь жил неподалеку, в старопименовском переулке в шикарном особняке. Дед ее родился в дворянской семье. Мой же был сельским священником. Мой отец жил в доме Лёриной мамы, подаренном Лёриным дедом. В гостиной у нас висел портрет матери Лёры. Тоже красавици и оперной певицы. Гости часто говорили что мать была женщина-праздник. Мать лёры еще застала свою мать, в отличии от нас всех, и прожила в полной семье до 19. Она была так богата, что могла себе позволить выйти замуж по любви. Но даже тут Лёра оказалась похожей на свою родню. Она вышла замуж поздно, уже без денег и домов, но тоже по любви ( чего не смогла сделать я). У Лёры был хороший добры работящий муж, с которым она прожила всю жизнь. Она ничего никому не доказывала, просто всегда жила по совести. Лёра… она была старше на 10 лет и я жила с ней совсем не долго. Когда я стала подрастать ее отправили в школу-пансион, а потом она сама ушла из дома, отправившись работать учительницей в захолустный город, будучи богатой невестой. Она не вышла замуж рано, она оставила нас жить в своем шикарном доме. Чтож. Валерия была умной и великодушной. Я злилась на нее. Ее красавец дед снова женился, и опять удачно. На женщине, как ни странно похожей на меня внешне. У них родилось еще трое чудесных детей, таких же добрых и умных как Лёра. Я очень любила их всех, и дом к старого Пимена. Их я любила даже больше Лёры, и их дела тоже. И ревновала его к новой жене. К делу Лёры я испытывала привязанность долгие годы, вплоть до его смерти почти в 90 лет. Мне так трудно было принять мое детство, и нелюбовь всех вокруг, что я искала в прекрасной лёре хоть какой-то недостаток, и нашла только один(. Хоть это было довольно низко и по бабьему, чего я себе сама же простить не могла. Все лёрины дети умерли младенцами, а у меня двое выжили…
Старик Иловайский… по правде сказать, он меня даже не замечал. Когда он приходил к нам, он путал меня и Асю, хотя мы были совсем не похожи. Но путал он нас не из за сходства, а потому что не замечал совсем. Мы для него не существовали. Я ненавидела его жену. Считала что она вышла замуж за деньги. Но было кое что, что не вязалось с этой версией. Дед страшно ее любил и ревновал вообще ко всему и всем. Он обожал жену. Он был богат и красив, и влюблен. Она получила богатство, статус и обожание. И главное, она не была замечена в изменах… а мне бы этого хотелось. Моя мать тоже была на 20 лет старше отца и всего этого у нее небыло, она страдала и заглядывалась на других. Да и веселой красавицей она не была. В доме иловайских детей любили и занимались ими, я осуждала, думала что у нас за то есть свобода! Но мечтала так же растить своих. Иловайский вообще не в чем было осуждать или стать за них заметной. Это моя первая боль всего моего детства. И это моя первая большая потеря. Незадолго до смерти моей матери, двое внуков Иловайского умерли от чахотки. Это было потрясение, я сильно переживала, но мне не с кем было поделиться. Я просто от боли и отчаяния, решила запретить себе чувствовать. Запретить любить кого-то, чтобы небыло так больно, эта часть моей души затвердела тогда навсегда. Я винила иловайских в смерти детей. Я всю жизнь всех винила в смерти их детей, потому что это было для меня очень важным. Продолжать свой род. Я злорадствовала про Лёру, что все ее дети умерли, я недоумевала про подругу блока, когда она рассказала что беременна от него, а оказалось что нет. Мне хотелось чтобы у блока обязательно остались потомки. Я винила Надю мандельштам. Асю не винила, у нее умер младенец но остался старший. В конце моей истории мне будет уже некого винить, потому чт я пойму что у моих собственных детей детей не будет. Я всегда гордилась что сохранила двоих из трех. Не многие в те времена могли этим похвастаться. Тема семьи и детей навсегда стала во мне наравне с поэзией еще в раннем детстве. Когда старика Иловайского арестовали в 18, я кинулась его спасать. По правде сказать ему было 87, и это был уже последний шанс стать замеченной им. Стать нужной.