Фильмы «Елизавета» и «Золотой век» с Кейт Бланшетт я смотрела сразу, когда они вышли, многое с тех пор подзабыла, поэтому для обзора специально решила пересмотреть. И сразу увидела нечто очень интересное. Да, разумеется, первый фильм, как и большинство произведений 90-х и ранних нулевых из нашего времени смотрится слегка морально устаревшим, и совершенно сахарный Джозеф Файнс там совсем еще не тот конченый маньяк-фарисей из «Рассказа служанки».
И исторических ляпов, как водится у Майкла Херста, там полно, и в плане достоверности описываемых событий он рядом с «Королевой-девственницей» от BBC не стоял. Но и не совсем для этого он снимался, скажем откровенно, задачи перед сценаристом Херстом и режиссером Шекхаром Капуром стояли явно другие. А именно – во-первых, создать эпическое, «большеэкранное», наполненное драмой зрелище. И во-вторых, осмыслить саму концепцию долгой и богатой на события власти женщины через легко угадываемые и считываемые на подсознательном уровне классические сказочные стереотипы.
И как же режиссер и художники-постановщики это делают? Вы угадали – используя все тот же, уже хорошо знакомый нам визуальный язык, изобретенный прерафаэлитами и закрепленный великими иллюстраторами начала XX века. Вот мы с вами хорошо знаем, что у Тюдоров вся эта игра в короля Артура и рыцарей была просто фикцией, дурной пародией, и никакой романтикой, никакой средневековой куртуазностью там на самом деле и не пахло. А красота в одежде и интерьерах понималась как максимум щеголяние богатством аля «тяжелый люкс».
Но смотрите, какой мы видим юную принцессу Елизавету в первом фильме Капура – это же абсолютно прерафаэлитская героиня, рыжеволосая Элизабет Сиддал, словно сошедшая с картин Россетти. Красивая, романтическая «дева в лесу» - то ли Спящая красавица, то ли Золушка в ожидании встречи с Принцем. Поэтому и нужна была прекрасная Бланшетт с ее эльфийской внешностью, поэтому там и леденцовый Файнс с вайбами всех инфантильных принцев, вместе взятых. Поэтому и королева Мария так ужасно выглядит, напоминая гибрид Урсулы из «Русалочки» и усердно заевшей свою хтонь Малефисенты из оригинальной версии истории. Поэтому зло в этом фильме – темное, мутное и страшное, а добро – светлое, пушистое и блестящее, как Елизавета на коронации.
Увы, принцы у этой Золушки оказываются обманкой, растворяются, как сахар в вине, примеряют на себя образ самой Елизаветы – то есть, не несут никакой субъектности, светя исключительно ее отраженным светом. Красный цвет, который королева выбирает в качестве свадебного наряда для «обручения с Англией» - это не столько классический цвет инициации, вступления девы в мир женщин. Сколько цвет душевной раны от осознания своего полного одиночества и того, что это одиночество теперь придется нести на себе всю жизнь.
«Золотой век», вышедший в 2007 году, прямо продолжает визуальные эксперименты со сказочными архетипами, начатые Терри Гиллиамом и Гильермо дель Торо. При всей вычурности елизаветинского Ренессанса, в котором уже чувствуется начало барокко, костюмы и интерьеры в фильме все же не вполне исторические – они больше сказочные, прямо маркирующие для нас, в каком конкретно архетипе мы видим Елизавету в тот или иной момент.
Со своей фрейлиной-соперницей Бесс, например, она то Фея-крестная, то Злая мачеха из «Белоснежки», с эрцгерцогом – зрелая, но молодящаяся Золушка в голубом, с Уолтером Рэйли, явно еще не стряхнувшим с себя пыль римских дорог V века – романтичная Гвиневра, трансформирующаяся в сепарированную Королеву-мать, а потом и в самого короля Артура.
Из-за этого, видимо, линия с Клайвом Оуэном оказалась в фильме, вопреки исторической реальности, такой значительной, затмив другие фактические истории типа фаворитизма Эссекса. И сам актер, и его персонаж сами по себе являются мощными постмодернистскими архетипами, рядом с которыми Елизавета может проявить себя во множестве самых разных ипостасей.
Нам не нужно называть эти архетипы и даже их полностью осознавать – нам достаточно визуальных намеков, гениальных в своей простоте мазков, чтобы сразу «схватить» смысл происходящего на экране. Вроде той карлицы, чьей персоной Елизавета заявляет публике, что любое ее «отзеркаливание», любая насмешка над ней лишь умаляет смеющегося, никак не задевая ее величие. Через эти визуальные мазки, через эти повторяющиеся зловещим рефреном танцы с подпрыгиванием мы следим за трансформацией человека, долгие десятилетия находящегося у власти, и за трансформацией самой власти.
Это, на самом деле, все та же простая и банальная мысль – подлинное величие властителя заключается не в том, насколько жестоко и подло от разделался со своими врагами, какое количество людей покорил и заставил себе слепо и смиренно служить. Настоящее величие заключается в умении отделить себя от роли, которую ты вынужден играть в спектакле длиной в жизнь, и не приращивать искусно изготовленные маски к своему лицу. В умении найти в себе смелость признавать свои ошибки, свою слабость, свое несовершенство. В умении видеть в других людях – людей, а не просто игрушки, исполняющие твой каприз.
Именно такой путь проходит великая Елизавета – не архетип, не монарх, не историческая личность, а просто человек и просто женщина.